просто поводом для собраний якудза: панихиды, освобождение из тюрьмы, торжества, похороны, церемонии наследования. Все, кроме свадеб. Даймон стал не более, чем корпоративным символом. Девиз клана или их идеалы – все это превратилось в рекламу. Он пошутил насчет корпоративного управления и корпоративной ответственности. Таким образом, они не сбрасывали токсичные отходы в систему водоснабжения, по их словам. Существовали правила поведения, которые когда-то соблюдались, но теперь о них не было и речи.

Я не знал, так ли обстоят дела на самом деле. Я спросил, насколько огромной была пропасть между тем, какими они себя видели, и тем, какими они были на самом деле?

– Знаешь, я занимаюсь всем этим очень давно. И вот что я тебе скажу: даже когда я только начинал, уже говорилось «о последнем истинном якудза». Они говорили нам, что предыдущее поколение было честнее, жестче, терпеливее, работало усерднее, соблюдало кодекс. Я не знаю, было ли это когда-нибудь правдой. Как и все в этом мире. Девяносто девять процентов парней в группировках – дерьмо. Среди якудза был и всегда останется один процент тех, у кого есть хоть какое-то чувство порядочности, какая-то честь. Те, кто следует кодексу. Иноуэ был одним из них. Может быть, он был последним якудза.

– Ну, ты же еще в деле.

Он снова громко рассмеялся.

– Я совершил много ужасных вещей, чтобы оказаться там, где я есть. И делал вещи еще хуже – чтобы там остаться. Я могу сказать, что никогда не предавал свой народ, и это уже что-то. Я забочусь о своих людях и плачу долги тем, кому должен. Но я не якудза. Я бизнесмен, который не может уйти на пенсию.

Он улыбнулся и жестом попросил у меня еще одну сигарету. Как только я ее достал, он поднес ее к губам. Не задумываясь, я достал зажигалку и прикурил. Таков порядок вещей.

– Итак, насчет твоего друга, – сказал он, – чего именно ты от меня хочешь?

– Я не прошу от тебя ничего, – повторил я. – Я просто рассказываю о своем беспокойстве. Даже если бы я знал, что можно сделать, то не стал бы тебя просить.

– Если и так, я ничего не смогу для тебя сделать. Думаю, что мы понимаем друг друга. Я разберусь.

Я знал, что он человек слова. Мне стало немного легче.

– В твоем деле, как и в моем, всегда есть проблемы. Может, ты и заноза в заднице, но ты справедлив. Когда ты писал вещи, которые всех бесили, я объяснял им это. Но я не смогу поручиться за тебя, когда сменится режим. Теперь все будет по-другому, – сказал он.

Он посоветовал мне расширить круг своих интересов. Возможно, я так и сделаю.

Мы поболтали о том, кто находится наверху, а кто внизу в мире якудза. И о том, что он будет делать, если уйдет из группировки.

– У меня слабое здоровье. Может быть, я поищу хороший хоспис с великолепными медсестрами. Ты должен будешь меня навестить. Может быть, я познакомлю тебя с кем-нибудь из них, – смеялся он.

Вероятно, я приму оба его предложения.

Таких, как он, в бизнесе осталось немного. Он был голосом разума и дипломатии.

Его тушат, словно докуренную сигарету, в грязной пепельнице японского преступного мира. Да, это мелодраматическая метафора, но она кажется мне наиболее подходящей после двадцати лет работы с якудза. Погаснет он или сгорит – в любом случае ему остался лишь год или два до превращения в кучку пепла. Честно говоря, когда он умрет, мне будет его не хватать, как бы странно это ни звучало.

Надеюсь, найдется место, где его можно будет похоронить. В наши дни даже похоронные бюро отказываются иметь дело с мертвыми якудза.

Послесловие

К сожалению, в 2015 году Сайго получил предложение, от которого он не смог или не захотел отказаться. Ему предложили вернуться в якудза и занять высокий пост в Йокосука-икка, его управляющей фракции в Инагава-кай. Должно быть, это предложение было заманчивым для него. Сайго не был откровенен со мной по поводу этого, но я знал о том, что происходит. Утибори нужен был кто-то, кто держал бы разваливающуюся группировку в узде и руководил ими, и Сайго отлично подходил под это описание.

Я понимаю, что трудно оставаться на честном пути. Менее двух процентов якудза находят работу после выхода из группировки, согласно известному японскому специалисту по социологии якудза Нобору Хиросуэ или «Профессору якудза».

Все то время, пока Сайго работал на меня, я заставлял его приобретать полезные навыки, но даже при том, что он печатал на клавиатуре мобильного телефона с сумасшедшей скоростью, научиться печатать на клавиатуре компьютера, обладая только девятью пальцами, было выше его сил. Сайго не мог влиться в общество. Я помог ему немного освоиться в технике, и это было хорошо. Он назвал свой электронный почтовый ящик инудесу (я – собака), что является каламбуром, основанным на том, что информаторов в преступном мире называют собаками. У Сайго определенно оставалось чувство юмора. Он был моим водителем до лета 2015 года, когда он наконец решил вернуться в Инагава-кай. В качестве прощального подарка я подарил ему купленный мною «Мерседес-Бенц». Тогда он еще не присоединился к якудза, иначе я нарушил бы законы. Неловко бы вышло.

Машину мне было не жаль, а якудза нравились «Мерседесы». Эти машины жрут бензин как сумасшедшие, но Сайго яростно доказывал, что никто не воспримет его всерьез, если мы будем разъезжать на «Субару». С этим не поспоришь.

Мы долго ругались из-за его решения вернуться к якудза, но 17 октября 2015 года мы пришли к мирному соглашению. Он прислал мне короткое электронное письмо, которое стало началом нашего мира:

Береги себя и проживай свою активную жизнь… Я рад знать, что, несмотря на все случившееся, с тобой все хорошо. Давай встретимся снова, когда придет время.

Становится все холоднее, но, пожалуйста, береги себя и усердно работай.

Прости меня.

Он остался моим другом и источником информации, но с его возвращением в группировку протоколы наших контактов несколько изменились. Я был вежливо предупрежден полицейским, которого мы оба знали, что тесное общение с Сайго сейчас, вероятно, приведет к тому, что меня назовут партнером якудза. Это значило, что я мог потерять банковский счет, телефон и даже квартиру, как и настоящие якудза.

Безопаснее было позволить всему миру поверить, что мы теперь заклятые враги, или что мы прекратили общение.

Он умер в своем доме, один, от сердечного приступа,