упавших на лицо тёмных, давно не стриженных волос, посмотрел на Софию.

Она не раздумывала. Кивнула:

— Идём.

Таких мальчишек и девчонок возле Храма околачивалось немало, особенно перед службой и после того, как она заканчивалась. Кто-то просил милостыню, кто-то лазил по карманам зазевавшихся прихожан. Отец Ипполит гонять мелюзгу не позволял, пастве, пытающейся воспитывать воришек побоями, строго выговаривал. Но и подавать детворе деньги не разрешал — говорил, что потратят не на еду, а на алкоголь и наркотики, или отдадут старшим. После службы на заднем дворе Храма служители раскладывали по мискам бесплатную кашу, раздавали хлеб. Поесть дети никогда не отказывались — в отличие от предложения остаться при Храме, в приюте для сирот. Тут уже мало кого удавалось уговорить, если кто-то и соглашался, то дольше недели не задерживался. Немного отъевшись и отогревшись, подлечив оставленные уличными боями раны, убегал.

«Почему они убегают? — удивлялась София. — Им ведь не нужно будет больше побираться и мёрзнуть. Их будут кормить, одевать! Почему они не хотят?»

Отец Ипполит в ответ только грустно разводил руками.

Пацан, окликнувший Софию, был явно из этих — тех, кто ни за что не согласился бы променять вольную уличную жизнь на блага, отмеренные властями Мегаполиса.

— Где там твой друг? — стараясь на отстать от провожатого, спросила на ходу София.

— Да тут, недалеко совсем! Идите за мной! — мальчишка юркнул в проход между домами.

Сюда уличный свет, и без того скудный, не попадал вовсе, София едва видела пацана.

— Уже рядом, — ободрил он и нырнул в подворотню.

София шагнула вслед за ним. Резкий запах нечистот усилился, под ногами подозрительно захлюпало. София задержалась, пытаясь разглядеть в темноте, куда наступать, но далеко уйти не успела.

Её крепко обхватили сзади, прижав руки к бокам. Запах подворотни в одно мгновение сменился другим — едким, химическим, ударившим в нос. Ни закричать, ни просто глотнуть воздуха София не успела. Вокруг наступила темнота.

***

... — Ты дебил, или в шары долбишься?! — это было первым, что услышала София. — Ты кого приволок? Она же храмовая!

— Да не было больше никого, — виновато оправдывался пацан, который назвал Софию «доброй барышней». — Чем хошь поклянусь, не было! Всего три тётки мимо прошло. Две — вместе были, да злющие, между собой ругались, а третья — старуха. И больше баб вообще не попадалось, мужики одни.

— Врёшь!

— Не вру!

— Да похер уже, — вмешался в перепалку третий, недовольный голос. — Не назад же её тащить.

На Софию направили свет фонаря. Она, едва успев разлепить глаза, снова зажмурилась.

— Во, очухалась, — заметил парень.

Продолжая светить Софии в лицо, взял её за подбородок и приподнял голову.

София поняла, что сидит на полу. Рот ей чем-то заткнули, руки связали за спиной, а ноги — по лодыжкам.

— Глаза открой, — потребовал парень. — Да не придуривайся мне! Вижу, что оклемалась.

София открыла глаза.

Тому, кто притащил её сюда, на вид было лет пятнадцать. Угрюмое выражение лица, нечистая кожа в россыпи угрей, начавшая пробиваться на щеках и подбородке щетина. Оценивающий взгляд, рассматривающий Софию так, словно она — товар на витрине, и нескладная фигура в слишком просторной, с чужого плеча, одежде. Для мальчика, которому повезло расти в семье, пятнадцать лет — возраст ещё детский. Для того, кто живёт на улице — уже серьёзный. В этом возрасте не просили милостыню и не шарили по карманам наудачу. Если воровали, то прицельно. Если дрались, то могли и убить.

Третий парень, который находился здесь — в тесном, сыром помещении с тянущимися под низким потолком трубами, — был, похоже, ровесником того, кто разглядывал Софию. Этот сидел на корточках, привалившись спиной к стене. Рядом с ним виновато притих окликнувший Софию пацан.

— Так-то она ничего, — разглядев при свете фонаря лицо Софии, вынес вердикт первый парень. — Была б не храмовая...

— Да нету других! — снова заскулил пацан. — Никого нету, говорю ж тебе! Вспышка, льёт...

— Заткнись, — оборвал его парень.

Он неловко, больно зацепив волосы, стащил с головы Софии капюшон. Выдернул из-под накидки и растрепал длинные пряди. Отстранился и снова посмотрел на Софию. Пробормотал:

— С волосами, так вообще нормально... Если эту хрень убрать... — он распахнул на ней накидку, сбросил с плеч. Оживился: — А вроде и ничего получается! Во, — Парень опустил взгляд вниз, на ноги Софии. — Может, платье ей обрезать? Храмовые-то в длинных ходят. А если в коротком, то будет вроде и не храмовая... А? Шмель?

— Орать начнет, — буркнул ровесник. — Что храмовая. Не немая ж, поди.

Но парень отмахнулся. Решение, похоже, уже принял.

— Да мало ли, чего она начнёт! Кто её слушать-то станет? Хомяк, небось, уже в дымину, и остальные не лучше... Нормально, проканает. Если пустые вернёмся — вот тогда точно огребём. У Хомяка, как вспышка, башню наглухо рвёт, со злости и прибить может... Короче. Нож давай.

— На хрена тебе? — набычился Шмель. — Своего нету?

— В твоем ножницы, сам хвастался. Да верну, не бзди!

Шмель, после недолгих колебаний, протянул приятелю нож. Тот выдвинул из него небольшие ножницы. Ухватил Софию за юбку, оглядел, примеряясь. Проткнул острым концом плотную ткань и принялся резать.

И почему-то только сейчас, после того, как в образовавшейся прорехе мелькнули голые колени, ей стало по-настоящему страшно.

София задёргалась, попыталась вскочить, закричать — но вместо крика получился сдавленный хрип. А попытку вырваться парень, готовый к тому, что жертва может начать сопротивляться, пресёк увесистой оплеухой.

Поднёс к лицу Софии острые ножницы. Пригрозил:

— Ещё раз дёрнешься — в глаз воткну.

София испуганно замерла.

— А вопить — вопи, — ухмыльнулся парень. — Один хрен, никому не слыхать. Смотри только, не тресни.

Шмель заржал. Безымянный пацанёнок неуверенно хихикнул. А парень продолжил резать юбку, всё больше оголяя ноги Софии.

Она с ужасом смотрела на то, как постепенно сползает вниз широкая полоса ткани. Ноги оголялись всё больше, а вместе с этим от Софии будто от самой отрезали куски. То, что составляло её, с каждым движением парня как будто становилось всё меньше. Она чем дальше, тем больше была как будто уже не она, а кто-то другой. Далёкий и незнакомый.

София не уловила момент, в который парень, поначалу увлечённый процессом и старающийся резать юбку поровнее, вдруг замедлился. Посверкивающие в свете