рядом лежал мой плащ.

На столике — вода, чистая рубашка, ключ и футляр с ножом.

Не спрятанные.

Не запертые.

Оставленные так, будто их место теперь здесь не меньше, чем мое.

Потом я увидела его.

Рейнар сидел у окна.

Не спал.

Конечно.

Локти на коленях, пальцы сцеплены, лицо повернуто к бледному утру. Волосы чуть растрепаны. На скуле тонкий след от засохшей копоти, который, видимо, никто не успел или не решился стереть. На нем была темная рубашка без камзола и перевязанный заново бок.

Он почувствовал мой взгляд.

Обернулся.

И только тогда я поняла: вот оно. Самое непривычное в сегодняшнем утре.

В его лице не было ни ледяной маски, ни той выученной осторожности, за которой он так долго прятался от меня и от самого себя.

Только усталость.

И очень тихое, очень живое облегчение.

— Доброе утро, — сказал он.

Я хрипло усмехнулась.

— После всего это звучит почти издевательски.

— Возможно.

— Но все равно приятно.

Он встал.

Подошел ближе.

Не нависая.

Не вторгаясь.

Просто остановился у кровати так, будто еще не до конца привык, что может стоять рядом без необходимости спасать, приказывать или вытаскивать меня из огня.

— Как ты? — спросил он.

— Как человек, который вчера отменил древнюю форму власти, пережил принца, тетку, охотников, выбор между жизнью и чужой душой, а теперь проснулся и надеется, что это не был горячечный бред.

Уголок его губ дрогнул.

— Значит, лучше.

— Не обольщайся. Я еще не пила кофе и не получала новых плохих новостей.

— Тогда у нас есть несколько спокойных минут.

— Всего несколько?

— Ты же знаешь наш дом.

— Уже, к сожалению, да.

Я села, опершись на подушки, и только теперь заметила еще кое-что.

Метка на запястье изменилась.

Она не исчезла.

Но стала другой — тоньше, глубже, не ало-резкой, как раньше, а темно-золотой в центре и красной по краю. Словно не просто знак связи, а живая линия, которая больше не спорит с моей кожей.

Я подняла руку.

— Это нормально?

Рейнар посмотрел на метку внимательно.

— Для того, что произошло вчера, — да.

— Очень обтекаемо.

— По-другому пока никто не умеет говорить об этом честно.

— Значит, будем первыми.

Он сел в кресло у кровати.

Очень медленно.

Словно давал мне возможность в любой момент передумать и снова поставить между нами привычную дистанцию.

Но я не поставила.

Слишком многое уже было прожжено между нами за эту ночь.

— Что с Эйденом? — спросила я.

— Заперт в южном крыле. Без мага. Без права писать до полудня. — Он помолчал. — Корона получит весть раньше, чем его люди успеют придумать новую версию.

— А Северайн?

Лицо у него стало жестче.

Но уже без той слепой ярости, которая была вчера.

Хуже для врагов. Лучше для порядка.

— Жива. Говорит мало. Но Кирен заговорил больше, чем я ожидал.

— И?

Он отвел взгляд на окно.

— У нас есть имена трех домов, через которые шли поддельные брачные линии. Два старых ритуальных поместья на севере. И список девочек, которых вели как возможных носительниц допуска.

У меня сжалось сердце.

— Живых?

— Не всех.

Простые слова.

Очень тяжелые.

Я закрыла глаза на секунду.

Где-то внутри, там, где раньше была тупая тревога, теперь лежала иная боль. Более тихая. Более взрослая. О тех, кого уже не вернуть.

— Мы найдем остальных, — сказал он.

Я открыла глаза.

Не «я».

Мы.

И это почему-то сейчас прозвучало сильнее, чем все его вчерашние признания.

— Да, — сказала тихо. — Найдем.

Некоторое время мы молчали.

Потом я спросила то, что, кажется, сознательно откладывала с момента пробуждения:

— Я чувствую Элею?

Он замер едва заметно.

— Нет.

— Точно?

— Да.

— Совсем?

Рейнар выдержал мой взгляд.

— Совсем как отдельную личность — да. Но дом хранит ее. Как Лиару. И других. Не в клетке. Не в боли. Просто… — Он чуть помедлил, подбирая слово, — в правде о себе.

Я выдохнула.

Медленно.

Печально.

Но без той рваной, невозможной пустоты, которой боялась.

— Значит, она все-таки ушла.

— Да.

— И я не украла ее жизнь окончательно.

— Нет. Ты не украла. Ты прекратила то, что делали с ней они.

Иногда он умел говорить точнее любого утешения.

И, наверное, именно поэтому я вдруг почувствовала, как глаза опять становится опасно горячими.

Очень не хотелось начинать утро со слез.

Очень.

Но он заметил.

Конечно.

Ничего не сказал.

Только протянул мне стакан воды.

Я взяла.

Сделала глоток.

Потом еще.

И вдруг спросила:

— Ты видел их в огне? Лиару и Элею?

Он кивнул.

Не сразу.

Будто само движение стоило усилия.

— Да.

— Они смотрели на тебя.

— Знаю.

— И?

На этот раз он ответил не сразу.

Долго молчал.

Смотрел в утро.

И, когда заговорил, голос у него был ниже обычного.

Тише.

— Лиара выглядела так, будто наконец может перестать злиться на меня за опоздание.

У меня болезненно дрогнуло в груди.

— А Элея?

Он повернулся ко мне.

— Так, будто хочет убедиться, что я не испорчу тебе жизнь теми же ошибками.

Я усмехнулась сквозь остаточную хрупкость.

— Очень амбициозная задача.

— Согласен.

— И как, справишься?

Уголок его губ снова дрогнул.

— Не знаю.

— Зато честно.

— Это, кажется, уже моя проблема.

Я отставила стакан.

И посмотрела на него прямо.

— Нет, Рейнар. Это теперь уже наша проблема.

После этих слов в комнате стало очень тихо.