Ты мразь, Манасыпов. Прагматичная, бесчувственная мразь.

Но что поделать — врать себе я не умею, и не собираюсь учиться такой хуйне в тридцать шесть лет.

— Руслан? Ты услышал, что я сказала?! — визгливый голос тещи вырывает меня из оцепенения.

— Услышал. Как она?

— Странно, что спросил!

— Виктория Игоревна, я не ваш щеночек, чтобы читать мне мораль. Вы же зачем-то позвонили? Как Надежда? Что-то нужно? Я постараюсь вылететь вечером.

— Вечером?! Ты должен быть здесь сейчас же! Еще вчера!

Мне от всей души хочется послать эту охуевшую в край бабу, но я вспоминаю, что Надя, вообще-то ее единственный ребенок и логично, что она за нее беспокоится.

— Что-то нужно прямо сейчас? Я могу дать задание — организуют лучшую больницу. — Выбираю тактику игнорирования провокаций. Меня сложно расшатать в принципе, а когда врубаю похуиста — то ебись оно все конем. Жаль только, что с Солой все это не работает.

— Врачи сказали, что с ней все будет в порядке, — нехотя признается тёща. — Выпишут ближе к вечеру, если не будет осложнений. Все случилось очень быстро. Надежда просто раздавлена. Ни с кем не хочет разговаривать. Ты ей нужен!

Нужен чтобы что? Обвинить меня в том, не был рядом? Что из-за моего бесчувственного отношения она потеряла ребенка, которого я не хотел?

— От меня что требуется? — Понимаю, что должен говорить какие-то другие вещи, но ничего не могу сделать — мне тупо все равно. Даже у облегчения вкус тины на языке.

— Ты должен быть с ней, когда вернешься.

Почему я не удивлен?

— Врач что-то еще говорит? Может, нужно какое-то дополнительное обследование?

На этот раз тёща мычит что-то нечленораздельное и мы быстро сворачиваем разговор на том, что я вернусь, как только смогу. Она спрашивает, что передать Надежде. А хуй его знает что? Что я сожалею? Что мне жаль? Не хочу я пиздеть, вот правда. Поэтому отделываюсь стандартным «передайте, что скоро буду» и на этом запихиваю телефон поглубже в карман брюк.

Стою в пустом коридоре еще несколько минут, глядя как дождь продолжает превращать Варшаву в размытое серое пятно. Делаю глубокий вдох, натягиваю на лицо маску генерального директора и возвращаюсь в переговорную.

— Прошу прощения, господа, — сажусь на свое место, — форс-мажор. Но мы можем продолжать. На чем мы остановились? На скидке за объем?

Никто из этих людей не догадывается, что прямо сейчас за этим столом сидит человек, у которого только что обнулилась жизнь.

Под вечер погода окончательно портится, так что вылет приходится перенести на утро — на машине ехать в ночь совсем не вариант, хотя все опять же упирается в приоритет. Утром я еще раз прогоняю сделку и убедившись, что у меня на руках приемлемы для работы вариант, спокойно сажусь в самолет. Через час в аэропорту, через еще один — выруливаю на парковку.

Надежда врубила обиженку — я получил от нее только одно сообщение, и то — в ответ на мое предупреждение о том, что прилететь вечером не смогу. Написала, что «если ВДРУГ меня интересует — то она уже дома». А я чувствую себя человеком, которого ведут на казнь — до такой степени хуево от мысли, что придется возвращаться в ту квартиру. Мне казенный гостиничный номер оказался ближе и теплее, чем семейное гнездо.

Глушу мотор и долго смотрю на пустое пассажирское сиденье — там должен бы лежать букет цветов, но я не стал даже пытаться украшать этот фарс.

Мне пиздец как не хочется к ней идти, но я должен. Еще и обнять, найти правильные слова, чтобы разделить горе, хотя на этот счет у меня есть свои мысли, которые я все равно закапываю и заливаю бетоном. Сейчас во мне только пустота — резервуар эмпатии к женщине, с которой я прожил в браке шесть лет, высох.

Надежда сидит на диване, поджав ноги. Одета во что-то мешковатое, волосы впервые за много лет, что я е знаю, собраны неряшливо в какой-то узел на макушке. Без косметики и выглядит старше и гораздо прозаичнее.

Меня встречает рывком головы вверх.

Сначала оценивает внешний вид — я выгляжу не помятым и явно не зарёванным.

Потом бросает взгляд на руки — в одной дорожная сумка, в другой — ключи от машины.

Вижу мелькнувшее в глазах раздражение, а потом жена издает тихий, надломленный звук, похожий на скулеж побитой собаки.

— Руслан…

Она вскакивает, спотыкаясь об ковер, и бросается ко мне.

Я ловлю ее на лету, потому что кажется — сейчас упадет.

Надежда цепляется в мои плечи мертвой хваткой, утыкается лицом в грудь и начинает громко и страшно рыдать. Бьется в моих руках как припадочная.

— Мы потеряли его… — бормочет сквозь слезы, комкая ткань моего пиджака. — Я так старалась… Это я во всем виновата!

Я стою столбом. Мои руки машинально ложатся на ее спину, гладят верх-вниз. Чувствую себя роботом, выполняющим заданный алгоритм. И когда собираюсь открыть рот, чтобы сказать что-то типовое и стандартное, слышу шевеление за спиной.

Тёща стоит в дверях гостиной и смотрит на меня взглядом цербера, готового устроить битву на смерть и вцепиться в мою глотку каждой из трех голов. Мне на эти взгляды, строго говоря, насрать, но закатывать скандал в присутствии жены, которая реально давно не видел такой убитой, не хочу. Даже мой внутренний сволочим имеет пределы и рамки.

— Было столько крови, Руслан, — плачет Надежда, продолжая катать лоб по моей груди, пока ее мать смотрит на меня так, словно точит за спиной нож. — Я даже боли не почувствовала. Просто… его не стало. Я во всем виновата, только я! Нужно было тебя послушаться…

Я продолжаю держать руки на ее спине, пока веду с тёщей немую дуэль взглядами.

Хорошо, что она правильно понимает мой безмолвный посыл на хуй, потому что через несколько минут, нарочно громко топая в прихожей, все-таки сваливает.

В наступившей тишине меня настигает острое, до колик, желание сказать: «Надь, это все, развод». Вот так запросто, просто и без трагедии. А потом я чувствую ее трясущиеся руки, слышу горячий дрожащий шепот, которым она костерит себя последними словами и понимаю, что нет, блядь, я не оскотинился до такой степени, чтобы бросать в самое пекло развода женщину, которая только что потеряла ребенка. Не важно, что залет был нужен исключительно чтобы удержать меня рядом. Не думаю, что от этого боль, которую испытывает сейчас ее тело, ощущается не так остро. Если я сейчас заикнусь о разводе, то кем