Мы обсуждаем фьючерсы на зерно, логистические цепочки, поставки сельхозтехники и удобрений на следующий сезон. Речь о миллионах евро и расширении моих интересов на запад. Поляки сопротивляются изо всех сил — в целом, справедливо, потому что я с ноги вламываюсь на их территорию, но мое зерно на рынке котируется в разы выше, урожайность — стабильно больше. Хотя они того или нет, я все равно займу эту нишу, но сейчас у них есть выбор — договариваться на тех условиях, где мы не будем толкаться локтями, а сможем относительно цивилизованно существовать.

Обычно, я люблю вот такие зарубы — они будят во мне правильные хищнические инстинкты, дают ощущение того самого злого адреналина, который не дает сесть на жопу ровно, а толкает двигаться дальше. Я должен быть включен на сто процентов — ловить каждое слово, прислушиваться к изменившейся интонации, выгрызать зубами каждый процент доли в контракте.

Но меня, блядь, здесь нет.

Мое тело сидит в кресле, кивает, делает пометки в блокноте, а мозг продолжает барахтаться в прошлом.

«Думаю, мы преодолели этот кризис», — вертится в башке как приколоченное. И счастливая рожа Морозова фоном, как идеальная иллюстрация того, что у него реально все пиздато. Гоняю все это туда-сюда, как заевшую пленку, стирающую в пыль все графики рентабельности и цифры из презентаций. Я третьи сутки почти не сплю — закрываю глаза и вижу, как чужие руки скользят по ее коже, стирая мой запах, мой запах, мои прикосновения и воспоминания о том, что я в принципе существовал в ее жизни.

Телефон молчит. В переписке мертвый штиль.

Я каждый день даю себе обещание больше не ждать и не надеяться — и каждый день все равно, сука, верю, что Сола появится. Даст хотя бы какой-то сигнал, что даже если мост между нами рухнул — веревочная лестница все равно осталась.

Но реальность подает однозначные сигналы — все, финал, она меня вычеркнула. Вернулась в свою безопасную, стерильную гавань, оставив меня подыхать от ломки на руинах моей собственной самоуверенности. Я думал, после «люблю» стал кем-то важным в ее жизни, а оказалось — хуйня, транзитный пассажир.

И моя девочка снова просто чужая жена.

Меня от этих пиздостраданий с души воротит, я держусь как могу, но иногда накрывает по страшной силе. И даже работа, в которой я всегда с удовольствием тону, впервые в жизни не дает ни драйва, ни кайфа.

Когда добивание сделки в самом разгаре — телефон оживает. Сообщение от водителя жены — лаконичное, сухой, с фактами: к дому подъехала «скорая». Еще через пять минут пишет, что сопровождает их в больницу.

Я чувствую себя говном, но в голове почему-то только одна мысль: «Ну что, Надь, допрыгалась?»

Пишу ему чтобы держал меня в курсе. Еще одно сообщение отправляю своей помощнице, чтобы нашла для меня вечерний рейс из Варшавы, не важно каким классом.

А еще через час начинает названивать тёща.

Остается только похвалить свою чуйку — хотя, сейчас это скорее закономерный вывод.

Мои юристы по разводу (их два) уже готовят почву, чтобы вывести активы из-под удара. Надежда уйдет от меня в шоколаде, но от моего бизнеса она получит хуй целых, ноль десятых. Так что, при таком раскладе, впрягаться за тещу я точно не буду — пусть теперь ищут другого идиота. Не сомневаюсь, даже с ребенком, Надежда не засидится в статусе разведенки. И, если честно, надеюсь, что это случится максимально быстро — может хоть тогда она наконец от меня отстанет.

После двух неотвеченных, тёща продолжает названивать.

Я мысленно желаю ей… «крепкого здоровья» и поднимаю руку, останавливая польского юриста на полуслове.

— Прошу прощения. Пять минут, — говорю на своем ломаном польском, и выхожу из переговорной в пустой коридор.

Нажимаю кнопку ответа.

— Виктория Игоревна, я сейчас…

— Руслан… — Ее голос срывается. В нем нет привычной высокомерной снисходительности человека, всю жизнь проработавшего зам главврача в одной из госклиник. Обычно она разговаривает со мной через губу. А сейчас слышу, как эта губа у нее дрожит — и вроде бы даже без наигранности.

— Руслан, тебе нужно вернуться, — слышу громкий всхлип. — Срочно.

— Что случилось? — В моем голосе сразу резкость, как выстрел. Подбешивает сама формулировка — еще толком ничего не объяснила, а уже «должен». Я и так в курсе, что случилось — без подробностей, но понимаю — но почему сначала нельзя объяснить, а уже потом дать мне самому решить, что и кому я, блядь, должен.

— Надежда в больнице.

— Ребенок? — спрашиваю только одно.

Она начинает громко истошно выть в трубку.

Я бросаю взгляд на часы, даю ей десять секунд на истерику и перебиваю резким:

— Что случилось, блядь?!

Хочет думать, что я скотина — на здоровье. По большому счету, мне срать на мнение людей, с которыми не по пути.

— Выкидыш, Манасыпов! — моментально взрывается она. — У твоей жены случился выкидыш!

В этом Надежда вся в мать: как только что-то хуевое — то и жена сразу «моя» и ребенок тоже «мой». Как будто в их Вселенной я — источник всех проблем.

Я прислоняюсь спиной к прохладной стене коридора, разглядываю носки туфель и пытаюсь выковырять в себе эмоции. Боль — я же, наверное, должен ее чувствовать? Отчаяние? Горе отца, потерявшего первого ребенка?

Но я чувствую только звенящую, оглушительную пустоту.

А следом за ней, откуда-то из самых темных, самых грязных глубин моей души, поднимается… облегчение. Легкое, едва уловимое, как сквозняк в закрытой комнате, облегчение от того, что все это, наконец, закончилось.

Я пытался любить жизнь, которая росла в животе моей жены, но у меня, объективно, ни хуя не получалось. Не вышло испытывать щенячью любовь к якорю, который Надежда без спроса приковала мне на ногу канатной цепью. Думать так о ребенке — дно, конечно, но как-то по-другому так и не получилось. Почему-то в голову все время лезли хрен знает где услышанные слова — мужик любит не ребенка, мужик любит свое продолжение в любимой женщине. Если смотреть с такой колокольни, то никакого своего продолжения в Надежде я в принципе не хотел.

А теперь я чувствую себя утопленником, чью цепь сорвало штормом. И все, я больше не заложник, и мне больше нахуй не уперлось играть в заботливого терпеливого мужа, нет ни единой причины, почему я должен продолжать терпеть истерики и допросы.

Только от того, что я чувствую это облегчение сейчас, пока моя жена лежит в больничной палате, истекая кровью, становится