вверх. В его низком, с хрипотцой тоне — та же искра, что сейчас бьет меня током.

— Ну, что у тебя никого не было. Или это так... предоргазмический бред? — Пытаюсь подразнить его, но ревность всё равно просачивается в голос, как я ни стараюсь её скрыть.

Близость кружит голову. Запах его кожи, смешанный с антисептиком, делает воздух густым, почти осязаемым. Наконец он поднимает взгляд. Его глаза — темные, пронизывающие — смотрят с той самой интенсивностью, от которой внутри всё сжимается.

— А тебе бы как хотелось? — Он тянет слова, и его палец многозначительно надавливает на мою ладонь, выбивая из легких остатки воздуха.

— Ты издеваешься? — Я дергаю руку, но он вцепляется крепче, притягивая меня к себе. Хватка твердая, собственническая — он не просто держит, он заявляет права.

— Никого не было, — в его лице ни тени улыбки, только эта невыносимая усмешка в глубине глаз, от которой я окончательно таю. — Но это не потому, что я такой верный.

— Вот не можешь ты просто промолчать, — я картинно закатываю глаза, пряча трепет внутри. — Дай хоть минуту насладиться надеждой на твою моногамию.

— Ну ладно, наслаждайся.

Усмешка становится шире. Его большой палец медленно, кругами, начинает поглаживать мою ладонь. Простое движение, но волна тепла от него доходит до самой груди. Я прикусываю губу, боясь выдать себя, но он всё замечает. Его взгляд темнеет. Он наклоняется ниже, обжигая дыханием шею...

Дверь распахивается. Гульнара замирает на пороге, глядя на пятна крови и беспорядок. Я уже собираюсь что-то лепетать в оправдание, но Рустам просто толкает меня к выходу. Его рука на талии — как раскаленное клеймо.

— Если что, это моя кровь, я порезалась, — бормочу я на ходу, чувствуя, как горят щеки.

— Да, да. Везу её в травмпункт. Просто уберите тут, — бросает он, не оборачиваясь.

В этом его привычном, влажном тоне не остается и следа от недавней нежности — только сухой контроль. Гульнар молча кивает, и мы оказываемся в коридоре.

— Никакого уважения к чужому труду. Мы могли и сами убрать, — ворчу я, хотя голос звучит предательски мягко.

— Она получает достаточно, чтобы не задавать вопросов. Ее больше удивило твое присутствие. Как ты вообще здесь оказалась? И как тебя пропустила охрана?

— Мы же говорили об этом. Ты просто ничего не замечаешь.

— Да мне и не нужно, я деньги плачу, чтобы этим не заниматься. — Он делает шаг ближе, сокращая дистанцию до минимума. — Ты хоть паспорт настоящий давала?

— А можно было ненастоящий? У меня как раз пачка завалялась, — пробую отшутиться, но голос дрожит. Он слишком близко.

— Смешно. Это тебя твой танцор научил так шутить? — Он склоняется к самому уху, и в его тоне проскальзывают собственнические нотки.

— Ты же помнишь, что он не по девочкам, — шепчу я, замирая от его дыхания на коже.

— Он по всем, не обольщайся.

Кто— то снова идет мимо и мы возвращаемся в зал. Там я встаю за барную стойку, убрать остатки смены, а Рустам опускается на стул напротив и изучает меня так, словно видит впервые — медленно, по-хозяйски проходясь взглядом по лицу и шее.

— Так как насчет рыбалки?

— Так это не шутка была? — Я пытаюсь собраться с мыслями.

— Нет. Придешь как проститутка. Для прикрытия. — В его глазах пляшут черти, но за ними прячется что-то темное, возбуждающее.

— Вот уж спасибо, роль мечты. А сам?

— Сыграть проститутку? Не поверят, — усмехается он.

— Ха-ха. Других вариантов сблизиться с ним нет? — Я наклоняюсь вперед, наливаю ему его любимый виски. Он берет стакан, наклоняя в разные стороны, помешивая.

— Наверное, есть, но пока в голову не приходят. Он не берет туда охрану. Если всё срастется, нам больше не придется прятаться.

— Ну, в принципе...Я готова, — ну а что, рисковать, так по полной. — Только мне надо всем закупиться. Я никогда…

— Это была шутка, — перебивает он.

— Про «прятаться»? — спрашиваю я с надеждой.

— Про рыбалку. Он едет один, я тоже. Брать тебя — глупость. Если что-то пойдет не так, я либо сяду, либо умру. Будешь скучать?

— Буду. Но недолго, — бросаю я зло. И зачем было давать очередную надежду на что? Что я от него хочу?

— Сучка. Сама ведь предложила с ним подружиться.

— Я надеялась, гора прочитанных книг поможет тебе придумать что-то поумнее прогулки по лесу с врагом.

— Видимо, гора была маловата. Но я жду твоих предложений. — Его рука тянется через стойку, пальцы скользят к запястью, нащупывая бешеный пульс. — Но потом, а сейчас поехали, отвезу тебя домой.

Я молчу. Мы выключаем свет и выходим через задний вход. У дверей — «бумер» с привычными тремя семерками. За рулем Равиль.

— Добрый вечер, Ольга Владимировна.

— Добрый, Равиль, — усаживаюсь рядом с Русом. — Вы ведь видели мои документы.

— Видел, — кивает он.

— Очень интересно, — Рустам раздраженно наклоняется вперед. — И почему я узнаю последним, что Оля работает у меня под носом?

— Посчитал, что так безопаснее. И парням меньше работы, — спокойно отзывается Равиль.

— Значит ты за мной все — таки следил?

— Обсудим это позже. Олю — домой.

— А почему не к тебе?

— Потому что нас не должны видеть вместе. Пока меня не пытались убить в открытую, я мог рисковать. Теперь он будет искать лазейку. И тут ты — такой подарочек. Оля, не обсуждается. Если рыбалка пройдет удачно, на следующий день переезжай ко мне. Со всеми своими книгами.

— А полок хватит? — Равиль прыскает со смеху, а Рустам усмехается.

— У меня целая библиотека шкафов, которые только и ждут, когда ты там наведешь порядок.

Он притягивает меня к себе, заставляя положить голову ему на плечо.

Я закрываю глаза, утопая в его запахе, но близость не дает покоя.

— А ты поможешь Вадиму?

— Судно для него подержать?

— Я серьезно.

— Я тоже. Процесс будет долгим. Его списали по инвалидности. Как бы цинично ни звучало, пользы мне от него теперь никакой.

— Это не просто цинично. Это жестоко. Рустам, у тебя есть хоть какое-то понятие о дружбе? О преданности?

— Конечно. Но еще я знаю, что люди предают. Чаще всего — самые близкие. И вернее всех те, кому ты платишь. — Его губы касаются моей шеи. Легкий поцелуй, от которого внутри всё переворачивается. — Я просто хочу, чтобы ты знала, во что ввязалась.

— Прогоняешь меня?

— Это было бы самым правильным. Но ты снова здесь. Зачем? Думаешь, твоя семья примет этот выбор?

— Нет. Но я поняла, что моя жизнь принадлежит только мне.

— Теперь она принадлежит мне. Давай ее беречь. Если во мне и осталось что-то стоящее, то