— На этот раз тебе повезло, малышка. Рустам оказался слабее, чем я думал. Подписал всё, даже не торгуясь. Но знай: теперь каждый встречный в этом городе будет знать, чья ты. И такие визиты станут твоим буднями. Едва ли найдется человек в этом городе, которого Рустам не шантажировал. Теперь наступила его очередь. Справедливо, как считаешь?

Они ушли. Хлопок двери прозвучал как выстрел в тишине. Я сползла по стенке на пол, обхватила себя руками и наконец-то закричала, но звука не было — только рваный, судорожный вдох. Я снова могла дышать, но этот воздух казался мне отравленным. Рустам спас меня, но цена была слишком высока — теперь я была не просто его женщиной, я была мишенью.

Глава 94. Ольга

Мишенью, в которую в любой момент могут выстрелить.

Я стекаю по стене кухни прямо на пол. Ноги подкашиваются, словно весь вес тела вдруг стал неподъёмным, и холодная плитка ударяет в бёдра, заставив вздрогнуть.

Долго сижу, уставившись в одну точку — на потрёпанную трещину в штукатурке напротив, где паутина пыли собирается годами, как мои собственные ошибки.

Сердце колотится неровно, каждый удар отдаётся в висках, а руки, обхватившие колени, мелко дрожат.

Потом поднимаюсь, опираясь о стену, пальцы скользят по гладкой поверхности, оставляя влажные следы от ладоней. Иду в душ смыть с себя грязь, которую принёс в мой дом Альберт.

Как долго оказываются мужчины умеют таить обиду.

Долго трусь мочалкой, натирая тело до красных полос. Вода хлещет по плечам горячим потоком, обжигая, но не смывая ту внутреннюю липкость, что оседает в груди, как осадок от испорченного вина.

Потом ещё столько же стою под струями воды, пар клубится вокруг, застилая зеркало, и я чувствую, как слёзы смешиваются с каплями, стекая по лицу.

Ещё столько же стою перед зеркалом, рассматривая своё испуганное лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, где отражается вся моя уязвимость, губы искусанные до крови, взгляд затравленный, как у загнанного зверя.

И ведь даже не в чём Рустама винить, я сама подтолкнула его к этому решению.

А до этого сама пришла работать в его клуб.

— А до этого искала встречи с Катей, — хрипло говорю своему отражению, и жёстко расчёсываю свои волосы, снова и снова. Зубья расчёски впиваются в кожу головы, тянут пряди с болью, которая отвлекает от внутренней муки, пока не начинаю их рвать, чувствуя, как несколько волосков остаются в пальцах, а слёзы жгут глаза. — А до этого думала о нём и страдала, а до этого позвонила ему, когда могла позвонить кому угодно, а до этого стонала в его объятиях, а до этого не сделала ни одной попытки его убить, а до этого сама, сама позвонила шурину в попытке найти Рустама!

С самого начала я сама иду по этому пути, сбиваясь лишь иногда — каждый шаг отзывается в памяти, как эхо в пустом коридоре, полный теней и шёпотов, полных сожалений и возбуждения.

Туда, где рядом будет Рустам.

С его криминальным прошлым, с его криминальным настоящим, с его жизнью, полной рисков — запаха пороха, тени ножей и адреналина, что кипит в венах, как яд. Наверное, сегодня меня могли бы и убить, а может изнасиловать втроём, а может ломать кости, а может, может…

И что?

Я бы захотела изменить весь путь, если бы знала, где окажусь сейчас?

Мысль эта жжёт изнутри, как раскалённый уголь, заставляя сжиматься в комок от ужаса и странного, болезненного принятия.

Реву, понимая, что нет, нет, и ещё раз нет — слёзы текут ручьями, солёные потоки по щекам, тело сотрясается в рыданиях, руки прижаты ко рту, чтобы заглушить всхлипы, а в груди разрастается тёплое, отчаянное признание.

Я бы ни на что другое не променяла те моменты нашей тёмной ненависти и светлой страсти — вспышки его взгляда, обжигающего, как пламя, прикосновения, грубые и нежные, что оставляют следы на коже и в душе.

Ни на один спокойный день с другим мужчиной. Никогда.

Никогда.

Стираю слёзы ладонью, размазывая влагу по щекам, кожа краснеет от трения, и чищу зубы, паста жжёт язык мятной свежестью, а щётка скребёт с усилием, словно пытаюсь стереть не только налёт, но и всю горечь.

Иду готовить ужин. Ничего сложного, просто салат и стейки из говядины — нож режет овощи с хрустом, зелень шуршит под пальцами, мясо шипит на сковороде, распространяя аромат жареного, смешанный с дымком специй, который наполняет кухню уютом, контрастирующим с моим внутренним хаосом.

Проходит ещё час, ужин уже остывает, пар от тарелок рассеивается, а воздух тяжелеет от ожидания, когда в дверь звонят — резкий, настойчивый звук, эхом отдающийся в коридоре.

Я поднимаюсь со стула на кухне, ноги тяжёлые, как свинец, и замираю на секунду, сердце замирает в груди, дыхание перехватывает, пальцы сжимаются в кулаки.

Последний шанс на отступление. Последний, Оль…

И я не использую его — шаг за шагом иду к двери, пол скрипит под ногами, холод ручки обжигает ладонь.

Рустам стоит на пороге в камуфляжной форме, ткань пропитана потом и пылью, в руках рюкзак, висящий на плече, а на лице несколько застывших капель крови — тёмно-красные, подсохшие, как ржавые следы на щеке и виске, под которыми проступает усталость в глазах.

— Что ты сделал? — спрашиваю шёпотом. Страх сжимает горло, как тиски.

— То, что был должен, — впускаю его внутрь, он проходит мимо, принося с собой запах улицы — дождя, металла и чего-то острого, опасного; закрываю дверь, замок щёлкает тихо, но окончательно, отрезая нас от мира. Страх возвращается, оглушая, как гром, заполняя уши гулом собственного сердца.

— Ты убил его? Убил?! — слова срываются истерично, глаза расширяются, видя его равнодушный взгляд.

— Он угрожал моей женщине, он насмехался надо мной, — он садится на стул, стул скрипит под его весом, и снимает грязные сапоги, шнурки развязываются медленно, оставляя следы грязи на полу.

— И что теперь? Что теперь? Ты же сядешь! Господи, Рустам…

— Ты можешь обеспечить мне алиби. Могут конечно долго таскать по следакам. Но выбор за тобой.

— Ты даёшь мне выбор? Серьёзно? — удивление смешивается с горечью, я смотрю на него, чувствуя, как слёзы жгут глаза.

— Да. Я думаю, мы давно дошли до того, чтобы быть честными друг с другом. — Он встречает мой взгляд.

Я сажусь напротив Рустама, почти падаю на стул. Прямо в коридоре, на холодный пол, скрестив ноги, смотрю в его глаза