Мы при этом продолжали сближаться со свалкой кораблей у «Елизаветы»: каждый километр, пройденный навстречу, укорачивал путь шаттлу контр-адмирала Зиминой. Штурман вёл крейсер по пологой дуге, подставляя под огонь фронтальное поле и убирая из-под удара скулы, и от этой экономии зависело, сколько процентов мы довезём до момента, когда беречь станет нечего.

— Левый борт — ноль, — доложила Завадовская. — Правый борт — ноль.

Бортовые поля умерли первыми и умерли молча, как и положено более слабым в сравнении с фронтальным, полям, тем более в которые никто не переливает мощность. Мичман на инженерном посту оглянулся на меня с выражением человека, у которого на глазах тонет любимая лодка.

— Господин контр-адмирал, если включить перелив, хотя бы фронтальное можно продержать ещё…

— Нет, — сказал я.

— Есть.

Он отвернулся к пульту. Хороший мальчик. Лет через десять он будет рассказывать молодым мичманам, как стоял вахту у пульта, на котором сумасшедший адмирал вручную отключил систему Гинце посреди боя, и молодые не будут ему верить.

— Кормовая платформа «Новороссийска» накрыта! — азартно доложили с носового поста, и я узнал голос капитана Промахова. — Господин контр-адмирал, прошу зафиксировать: платформа моя, а капитан Косых претендует.

— Претендую обоснованно, — немедленно вклинился второй голос. — Мой расчёт снёс ей привод наведения на полсекунды раньше.

— Зафиксирую попадание у обоих, — перебил я, артиллеристов. — Премию не делят только покойники. Работайте дальше.

Спор, начатый над сбитыми шаттлами, продолжался, и гасить его я не собирался: пока эти двое соревновались, башни противника умирали с темпом, которого не выжал бы из расчётов ни один устав.

— Фронтальное — девять процентов, — вернула меня к реальности лейтенант Завадовская. — Челнок в двух минутах от ангара.

Пападакис подошёл и встал рядом с моим креслом. По уставу капитан корабля вправе стоять где угодно на собственном мостике, и точку он выбрал с умом: ровно на границе моего периферийного зрения, не заслоняя карту и центральный экран.

— Александр Иванович, — сказал он негромко. — Я, как не последний человек в этой рубке, обязан понимать, почему мой корабль останется без защиты раньше, чем мог бы.

Я не ответил. Невежливо; где-то в будущем меня ждал за это отдельный разговор. Но в ту минуту всё моё внимание без остатка делили две вещи. Первая — целеуказание: на карте ещё жили как минимум четыре платформы кораблей противника, и две из них дотягивались до коридора, которым шёл челнок. Вторая — сама отметка челнока — наглая, упрямо ползущая через простреленную пустоту к нашему ангару. Разговаривать в таком состоянии я не умею. Умею показывать расчётам цели и считать секунды.

— Фронтальное — четыре… два… — Завадовская сделала короткую паузу, словно извиняясь. — Ноль. Поля нет, господин контр-адмирал.

Следующее попадание мы услышали по-новому. Поле принимает плазму беззвучно — вспышкой, о которой узнаёшь с экранов. Корпус же принимает её всем телом. Палуба дёрнулась зло и коротко, по левой скуле прокатился долгий скрежещущий гул, и вахтенный внизу сухо перечислил: выгорела секция внешней обшивки, герметичность не нарушена, потерь нет.

— Осталось три платформы, — подсчитал я. — До челнока дотягивается одна. Кормовая надстройка флагмана. Господа канониры, эта платформа стоит двух премий.

— Взяли, — ответили два голоса хором.

Носовые орудия ударили одновременно. Спор о том, чей выстрел пришёл первым, я мог предсказать заранее — со всеми будущими цитатами и записями мелом у камбуза. Платформа на кормовой надстройке «Новороссийска» вспухла изнутри и осыпалась.

— Челнок в зоне ангара, — сказала Завадовская. И через двадцать секунд, тянувшихся дольше всей дуэли: — Челнок в ангаре. Створки закрыты. Стыковочная команда докладывает: контр-адмирал Зимина на борту. Просит передать… — старпом запнулась.

— Не обязательно, лейтенант.

— Слушаюсь, — понимающе кивнула Анфиса Сергеевна.

Вот теперь я мог улыбнуться. По-настоящему, во всё лицо, не заботясь о том, как это смотрится со стороны. На тактической карте отметка челнока перестала существовать отдельно и влилась в нашу, и от этой бухгалтерской мелочи у меня в груди развязался узел, про который я до последней секунды делал вид, что его там нет.

Я развернулся вместе с креслом к Айку.

Пападакис стоял всё там же, на границе зрения, и вопрос его за прошедшие минуты нисколько не остыл — только покрылся корочкой уставной выдержки.

— Капитан Пападакис, прошу простить за долгое молчание, — сказал я. — Развёрнуто отвечать мне некогда и сейчас, поэтому поступлю как ленивый профессор. Анфиса Сергеевна!

— Да, господин контр-адмирал? — Завадовская обернулась от пульта.

— Объясните вашему командиру крейсера «2525», почему я отключил перелив.

Есть люди, которые ждут подобного предложения всю жизнь. Завадовская выпрямилась, сложила руки за спиной, и в голосе у неё прорезался особенный преподавательский металл — тот, каким читают лекции нерадивым, но любимым студентам; я готов был поклясться, что в прошлом у моего старпома остались либо кафедра, либо трое младших братьев.

— Система перелива профессора Гинце, — начала она, — объединяет четыре защитных поля корабля — фронтальное, два бортовых и кормовое — в общий энергетический контур. Когда одно поле истончается под огнём, автоматика доливает в него мощность из остальных. Корабль в целом держится под обстрелом дольше. Это достоинство системы, и оно огромно. Недостаток у неё один: поля умирают все вместе. Общий контур — общая судьба. Пока в накопителях есть хоть что-то, а трансляторы не выведены из строя — автоматика тратит её на то поле, в которое стреляют. В нас стреляли в лоб и в борта. Работай перелив — кормовое поле перетекло бы туда же, до последнего процента, и сейчас мы были бы голы со всех четырёх сторон. Александр Иванович позволил обстреливаемым полям погибнуть поодиночке. Зато кормовое осталось целым. Сто процентов мощности. И на ближайшие две-три минуты именно оно станет для нас главным щитом, так как…

— Так как пора отсюда убираться, дамы и господа, — договорил я. — Спасибо, Анфиса Сергеевна… Штурман: разворот на маневровых, сто восемьдесят градусов, кормой к противнику. По завершении — полный ход.

— Разворот! — поняв происходящее, Аякс Пападакис ожил раньше, чем штурман успел повторить команду: вопросы вопросами, а корабль был его. — Задействовать все маневровые! Быстрее!

«2525» начал вращение — тяжело, всем корпусом, как разворачивается в тесном дворе гружёная машина. Горизонт тактической карты поплыл. Уцелевшие платформы противника дали вдогонку два залпа: первый взбил пустоту там, где мы были тремя секундами раньше, второй лёг точно в развернувшуюся корму — и кормовое поле, единственное выжившее из четырёх, вспыхнуло и погасило плазму. Буднично. Без надрыва. Как выходит и делает свою работу человек, которого весь вечер продержали в запасе.

— Кормовое — девяносто один процент, — сказала Завадовская, и мне послышалась в её голосе законная гордость лектора,