в офицерском боксе не осталось никого, кроме нас двоих и негромкого ровного гудения, с каким работает дорогая техника, которой не приходилось объяснять, что идёт война.

И вот тут стало неловко.

Неловкость эта была честно заработана, и оба мы знали цену вопроса. Несколько часов назад мы разговаривали в последний раз, и разговор тот вышел из тех, после которых на флоте обычно пишут рапорты. Она излагала мне план обороны системы. Я объяснял ей, что план этот держится на предположении о разумности противника. Потом я снял с её линии полсотни крепостей, увёл их за планету и поставил там, где считал нужным, а согласование провёл в порядке, который я предпочитаю называть инициативой, а она назвала прямо и коротко.

Вскоре выяснилось, что план обороны Валериан Николаевич Суровцев прочитал, как афишу.

В таких случаях правота — самая неудобная собственность из всех, какие бывают. Её некуда деть.

Настасья Николаевна лежала, глядя в потолок. Простыня была натянута до груди, руки поверх, и одна ладонь машинально гладила край капсулы, как гладят подлокотник в чужом кабинете. Волосы, слипшиеся на висках, ей кто-то уже успел убрать назад. Лицо оставалось серым.

— Спасибо, — сказала она в потолок.

— Не за что.

— Это неправда, но пусть.

Мы помолчали. Я стоял посреди бокса, как приглашённый на чужой юбилей.

— Вы пришли туда с одним лёгким крейсером, — сказала она. — В центр сектора. Без прикрытия.

— С прикрытием. За мной шли четыреста фортов.

— Они шли со скоростью четыре единицы.

— Тем не менее шли.

Она повернула голову. Двигалась Настасья Николаевна по-прежнему медленно, зато глаза у неё работали в полную силу — те самые глаза, из-за которых половина Нахимовского в своё время училась хуже, чем могла.

— Александр Иванович. Зачем?

Вопрос был прямой, и на прямой вопрос полагается прямой ответ. Я его знал. Он был короткий и состоял из одного предложения, после которого пришлось бы жить дальше.

— Был приказ, — ответил я.

— Чей?

— Его Величества. Он вышел на мой личный канал и попросил вас подобрать. Я исполнил.

Врать я умею, но ей — средне. Или даже — плохо. Но она в этот момент занималась другим: приподнялась на локте, забыв про бедро, и тут же побледнела ещё на тон.

— Лежите!

— С вами вышел на канал император, — повторила она, укладываясь обратно. — Откуда? Из резиденции? Значит, всё правда. Император был на Сураже-4. Всё время был там.

Тишина, которая наступила после этого, имела вес.

— Так вы знали?

— Я узнала за пятнадцать минут до того, как экипаж моего линкора перестал существовать. Мне сообщил об этом он сам. Вернее, не он.

И вот тут мы оба вцепились в эту тему обеими руками. Есть разговоры, в которых главное лежит на поверхности и жжётся, а рядом лежит другое, большое, безопасное и государственной важности, — и оба собеседника с облегчением хватаются за второе. Я подтащил к её капсуле кресло и сел. Это было первое разумное решение, принятое мною в медблоке.

— Рассказывайте. С абордажа.

— С абордажа. — Она смотрела в потолок и говорила ровно, как докладывают о чужой эскадре. — Тросы завели с трёх сторон, поля к тому времени не было. Резаки. Я приказал держать верхнюю палубу. Потом… Их было очень много, контр-адмирал. Мы проиграли. А после появился Иван Константинович.

— Появился.

— Он вышел в коридор в сопровождении двух Алексов, и это было первое, что меня насторожило…

Дальше она поведала мне всю историю её освобождения и побега с верхней палубы.

— Гинце, — покачал я головой, не переставая удивляться его выдумкам и изобретениям.

— Он самый. Профессор своё дело знает: я стояла к этой копии ближе, чем сейчас к вам, и ничего не заподозрила. Ни походки, ни голоса.

— Что было дальше?

— Алексы увели погоню. Иван Константинович — в смысле его копия — сказал мне об этом уже в стыковочном рукаве, ровным голосом, и добавил, что они выполнили задачу. Он посадил меня в трофейный шаттл и попрощался.

— А сам остался?

— Да. — Настасья Николаевна повернула голову и посмотрела на меня. — Сказал, что ему поручено ещё одно задание на борту. Не уточнил какое. И вернулся внутрь.

Я сидел и складывал в голове хронологию, и хронология складывалась отвратительно быстро.

— Валериан Николаевич Суровцев за всё сражение ни разу не вышел в эфир, — подытожил я. — Его флагман принимал наши залпы молча. Дуэль длилась прилично, мы разобрали ему половину артиллерии, а с мостика «Новороссийска» не прозвучало ни слова. Значит, он был на «Елизавете». Он всегда идёт с абордажными партиями, когда чует трофеи.

— Вы полагаете…

— Я полагаю, что задание, оставленное на борту, было ростом с вице-адмирала.

Она довольно долго молчала.

— Изделие профессора Гинце в форме восьмилетнего мальчика, — произнесла она наконец, — идёт по захваченному линкору убивать командующего эскадрой противника. Александр Иванович, вы понимаете, что мы с вами это сейчас обсуждаем как расписание дежурств?

— Понимаю. Мне это тоже не нравится.

— По другой причине, — сказала она, и я поразился, до чего быстро она соображает даже с такими показателями. — Вам не нравится, что не это сделали не вы.

Я мог бы возразить. Возражать было бы честнее.

— Мы с Валерианом Николаевичем учились вместе, — сказал я. — И я хранил это для себя. Не то чтобы я собирался его убивать. Мне хватило бы двадцати секунд, чтобы объяснить ему, кто он такой, и я четырнадцать лет подбирал формулировки. Теперь, возможно, объяснять некому.

— Из вас вышел бы прекрасный кредитор, — заметила Зимина. — Вы носите долги в кармане и достаёте по праздникам.

— Долги — единственная валюта, которая на войне не обесценивается.

Я поднялся, снял китель и повесил его на скобу у соседней капсулы. Просто потому, что дальше сидеть в кителе, объясняя врачу переутомление, было уже неприлично даже по моим меркам. За кителем последовала рубашка. Датчики работают по коже, доктор был предельно ясен.

В помещении стало очень тихо. Гудение капсул к этой тишине не относилось.

— У вас шрам под левой лопаткой, — сказала Настасья Николаевна.

— Есть такое.

— Я его помню.

Он у меня с той истории, о которой она знать не могла, но она знала, и в этом «помню» уместилось больше, чем в любом рапорте. Я стоял к ней спиной и очень внимательно рассматривал панель управления, где не было ничего интересного.

— Настасья Николаевна.

— Да.

— Император меня ни о чём не просил.

Я повернулся. Она смотрела на меня с приподнятой головой, и простыня уже не была натянута до груди, а лежала как лежала, и в офицерском боксе крейсера «2525» сделалось на несколько градусов