— Все пять силовых установок — полная мощность, — приказал я. — Курс на форты второй линии.

Крейсер буквально прыгнул с места. Ускорение мягко вдавило нас в кресла, а Айку, стоявшему на ногах, пришлось хвататься за спинку кресла штурмана. Отметки гвардейских крейсеров и весь лохматый клубок боя вокруг «Елизаветы Первой» поползли к краю карты, а редкие вспышки вдогонку гасли на кормовом поле всё дальше и всё безнадёжнее для тех, кто стрелял.

Пападакис подошёл ко мне, постоял рядом ещё немного, потом сказал негромко, только для меня:

— Я бы всё же предпочёл узнавать подобное заранее, господин контр-адмирал.

— Я бы тоже предпочёл иметь три свободные минуты на лекцию, капитан. Их не было.

— Понимаю. Но всё таки обидно, Александр Иванович.

— Признаю свою ошибку, — согласился я. — Извини, Айк. Просто очень нервничал.

— Вы?

— Не знал до конца, получиться ли её вытащить…

Айк обдумал это, коротко кивнул и отправился принимать доклады о повреждениях. Обида сходила с его лица медленно, как сходит северный загар, и под ней проступало кое-что поинтереснее — азарт человека, которому показали новый приём и не запретили им пользоваться.

За всю дуэль «Новороссийск» ни разу не вышел в эфир. Его орудия говорили — его мостик молчал. Это молчание я отметил про себя отдельной строкой в длинном счёте, который нам с Валерианом Суровцевым ещё предстояло друг другу предъявить, и пообещал себе вернуться к этой строке первой.

До фортов оставалось примерно около ста тысяч километров. По меркам масштаба сегодняшнего сражения — соседняя улица. По меркам крейсера с выгоревшей скулой, тремя мёртвыми полями и невозможно красивым живым грузом в ангаре — дистанция, которую хочется пройти на одном выдохе: не оглядываясь, не считая вспышек за кормой, приближаясь с каждой секундой к орудиям, каждое из которых бьёт как главный калибр линкора и стоит на нашей стороне.

Мы уходили красиво. Красивее манёвра я за этот день ещё не видел.

Глава 6

Форты второй «линии» пропустили нас внутрь строя и сомкнулись за кормой, и я позволил себе сесть в кресло всей спиной.

Крепости стояли вокруг «2525» громоздко и обстоятельно, как составленные в круг телеги. Ближняя висела так близко, что на её борту читались номер, полустёртая эмблема гарнизона и длинная борозда от касательного попадания, которую ремонтная партия успела обвести жёлтой краской, чтобы не забыть про неё после боя. Сотня таких сооружений — даже не эскадра прикрытия. Это укреплённый двор, куда заводят побитую лошадь и перестают оглядываться.

Оглядываться, впрочем, было на что. На дальней кромке тактической карты медленно, с торжественностью похоронной процессии, сходились отметки первой «линии». Четыре сотни крепостей шли по обводной, каждая своим курсом и своей скоростью, и промежутки между ними закрывались, так скажем, с неотвратимостью. Гроздья сцепленных кораблей в центре сектора — вымпелы Суровцева, приросшие тросами к мёртвым корпусам эскадры контр-адмирала Зиминой, оказывались внутри этого круга, и оттуда её уже никто не выковыривал.

Я смотрел на карту и ждал доклада, которого мне никто не обещал.

Он пришёл через восемь минут после того, как створки ангара закрылись за трофейным челноком, и пришёл не по служебной линии, а по внутрикорабельной связи.

— Господин контр-адмирал, старший медик. Разрешите доложить по принятой на борт.

Голос был ровный, немолодой и слегка гнусавый, из тех, которыми на космофлоте сообщают и о вывихнутом пальце, и о конце света. Именно по этой ровности я и понял, что дело хуже, чем мне хотелось бы.

— Докладывайте, док.

— Контр-адмирал Зимина доставлена в медблок в сознании. Проникающее ранение левого бедра, осколочное, давность около часа. Системами бронескафа наложен жгут. Кровопотеря значительная. Показатели ниже нормы по всем позициям, состояние стабильно тяжёлое.

— Что значит «стабильно тяжёлое»?

— Это значит, что она разговаривает, господин контр-адмирал. Причём громко.

Я сжал край стола так, что пластик отозвался коротким скрипом.

Час. Ровно столько времени прошло с того момента, как контр-адмирал Зимина отстыковалась от своего линкора и пошла через сектор, полный чужих зениток, крутя такие развороты, что у меня на мостике люди забывали дышать. Всё это время Настасья Николаевна летала с дырой в ноге, наложив себе жгут, и не сочла нужным упомянуть об этом ни в одном сеансе связи. Более того, она нашла время для отдельной претензии в мой адрес — о том, что я вечно опаздываю.

Женщина, за которую сегодня просил император, оказалась ещё и человеком, который врёт в эфир из принципа.

— Что вы предпринимаете?

— Готовим регенерационную капсулу, господин контр-адмирал. Мы уже в палате.

— Держите меня в курсе. Постоянно. Отбой.

Я выключил связь. Мостик работал в прежнем ритме, и никто на меня не смотрел.

— Лейтенант Завадовская.

Анфиса Сергеевна обернулась от пульта с таким видом, будто только что заступила на вахту, а не пропустила через себя эфир четырёхсот гарнизонов крепостей.

— Слушаю, господин контр-адмирал?

— Передайте вахту второму номеру и спуститесь в медблок. Мне нужно знать, как там дела. Не сводка. Подробно.

— Есть спуститься в медблок. — Она поднялась и на секунду задержалась, поправляя манжет. — Что передать контр-адмиралу Зиминой?

— Ничего не передавать. Посмотреть, как у неё дела, и вернуться.

— Слушаюсь.

Лейтенант ушла, и переборка за ней сошлась с мягким пневматическим вздохом. Я остался в кресле сидеть и ждать. На флоте это называется командованием.

Следующие минуты я честно пытался работать, и у меня даже получалось.

— Разрешите доложить, Александр Иванович? — Пападакис возник у моего кресла с планшетом в руке и той особой бодростью, с какой командиры кораблей сообщают начальству хорошие новости, чтобы потом не так больно было сообщать плохие.

— Докладывайте, капитан.

— Первая «линия» замкнула внешнюю сферу на три четверти. Оставшиеся разрывы закрываются, по расчёту штурмана, минут через сорок; крепости идут ровно, отставших нет. Вторая «линия» держит внутренний обвод и ведёт беспокоящий огонь по кромке. Противник огрызается редко и, я бы сказал, без вдохновения.

— Потери у комендантов?

— Двенадцать крепостей выведены из строя за всё сражение, часть повреждённых стреляет вполсилы.

Я кивнул. Двенадцать крепостей — это двенадцать гарнизонов, а гарнизон крепости не помещается в графу «потери незначительные». Переводить это в лица и фамилии я не стал. Не потому, что не умею, а потому, что сегодня у меня на такую арифметику уже не осталось места.

— Дальше.

— Дальше самое приятное. — Айк развернул планшет так, чтобы мне было видно. — Вице-адмирал Суровцев заперт. В прямом смысле этого слова, без метафор. Его вымпелы сцеплены с трофеями, часть абордажных партий до сих пор внутри чужих корпусов, а тросы отстрелить