с бортами, по которым уже прошлась плазма, с орудиями, развёрнутыми не в ту сторону и опоздавшими ко всему на свете. Но, их главные калибры и основные артиллерийские башни были целы и медленно разворачивались, требуя сатисфакции за наглость с нашей стороны.

Челнок Зиминой уже вышел на финишную прямую, и носовые башни «2525», проводив его, начали доворачиваться на новые цели — неторопливо, с достоинством людей, которым только что пообещали вторую премию за смену.

— Всем расчётам. Огонь по орудийным платформам, — приказал я.

Глава 5

«Новороссийск» ответил на нашем четвёртом залпе.

Три первых он вытерпел молча: расчётам его артиллерийских платформа требовалось время — понять, что происходит, добежать до постов, вспомнить, чему их учили, и поверить, что всё это творится с ними на самом деле. Зато четвёртым залпом флагман вице-адмирала Суровцева наконец рявкнул в ответ, и я испытал почти облегчение. Молчащий противник давит на нервы сильнее стреляющего: стреляющий хотя бы честно сообщает, где у него есть орудия и с какой скоростью он думает.

Думал «Новороссийск», надо признать, медленно. Теперь я точно знал, что Валериана Николаевича на мостике нет. Более того стрелял крейсер вполсилы. И то и другое было заслугой его собственной удачной парковки. Оба гвардейских крейсера — флагман и его сосед с бортовым номером «176» — стояли пристыкованными к «Елизавете Первой», и позиция, идеально удобная для абордажа, оказалась крайне невыгодной для артиллерийской дуэли. Половина их стволов смотрела в борт линкора, который они сами же и захватили: стрелять с этого борта значило дырявить собственный трофей. Носы одного и борт второго упирались «Елизавету Первую». В нашу сторону могла работать в лучшем случае половина орудий с каждого корабля.

Эта арифметика была единственным, что играло на нас. Всё остальное играло против.

А, ну, ещё у нас было защитное поле. Хотя от него к этому моменту мало что оставалось.

— Фронтальное поле — двадцать шесть процентов, — ровно доложила Завадовская. — Теряем процент за семь секунд.

Я перевёл в человеческие единицы: три минуты. Через три минуты обстрела в таком темпе крейсер «2525» останется голым. Поле нельзя поднять в атаку, ему нельзя пообещать премию, оно не боится трибунала и равнодушно к государю императору. Поле — это физика. Физика тает на глазах.

— Челнок почти дошёл, — добавила лейтенант Завадовская. — Скорость держит. До ангара — примерно четыре с половиной минуты.

Четыре с половиной против трёх. Вот новая задача, которую мне предстояло решить: подарить челноку Настасьи Николаевны девяносто секунд, которых у меня не было.

— Всем расчётам: огонь только по орудийным башням, — выкрикнул я в эфир. — Башни, платформы, приводы наведения. По корпусам — что бы ни одного сгустка. Мне не нужны их дырявые трюмы и кубрики. Мне нужно, чтобы через три минуты им стало нечем стрелять. Каждая замолчавшая башня покупает нашему полю лишние секунды.

— Принято, перенос огня, — отозвался старший артиллерийский пост главного калибра.

Рисунок наших залпов сместился. Трассы перестали полосовать обшивку, дожигая зенитные гнёзда, и начали сходиться в точки — туда, где на спинах и скулах двух крейсеров сидели орудийные платформы. Хорошая новость состояла в том, что на гвардейских кораблях платформы стоят открыто. Плохая — в том, что их много.

Мостик в эти минуты работал так, как я люблю и как редко получается: без единого лишнего слова, на сухих коротких докладах, где штурман держит дистанцию, инженерный пост держит реактор, старпом держит в голове цифры, канониры держат цели, капитан держит лицо — и весь этот организм из полутора десятков человек дышит в одном ритме, вздрагивает вместе с палубой при каждом попадании и не сбивается со счёта.

Испортил идиллию я сам.

Я поднялся из кресла. Палуба толкнулась в подошвы ботинок — очередной сгусток лёг в наше поле, от чего пришлось перехватиться рукой за спинку штурманского кресла. Пальцам стало горячо: спинка нагрелась от блоков, работающих под ней. Живой корабль, всё в нём тёплое. Я пересёк мостик, обогнул сферу тактической карты и остановился у инженерного поста.

— Господин контр-адмирал? — мичман за пультом вскинул голову.

— Сидите.

Слева на пульте, под прозрачной предохранительной скобой, жил отдельный блок: управление переливом мощностей защитных полей. Автоматика, приводившая в действие одно из гениальных изобретений профессора Гинце, гордость имперской инженерной школы, система, на которую теперь молятся капитаны всего флота. Я откинул скобу — она щёлкнула неожиданно громко, как крышка старого портсигара, — и перевёл главный переключатель в положение «отключено». Затем дублирующий. Пальцы проделали всё это без дрожи, что мне польстило.

— Перелив полей… отключён, — потерянно доложил мичман. Он смотрел на пульт так, будто я на его глазах вынул из корабельной аптечки все бинты и отправил их в мусоропровод.

— Знаю, — улыбнувшись, кивнул я. — Я рядом стоял.

Прежде чем отойти, я на секунду прижал ладонь к краю его пульта. Металл мелко дрожал — не от попаданий, от собственных орудий: где-то под нами носовые расчёты вели свою работу, залп за залпом, с упрямством людей, у которых на кону пари. Дрожь была ровная. Она успокаивала лучше любых докладов.

Обратно я шёл под взглядом Пападакиса. Глаз у меня на затылке нет, но этот взгляд ощущался и затылком, и лопатками: весил он, по ощущениям, как становой якорь.

— Господин контр-адмирал, — начал Айк. Ровно начал, вежливо, уставным голосом. — Разрешите уточнить…

— Не сейчас, капитан.

Пападакис умел подчиняться: это было одно из его лучших качеств. Второе из лучших заключалось в том, что, подчиняясь, он совершенно не умел молчать лицом. Всё, что капитан думал, было написано на этом лице шрифтом, читаемым с трёх метров без всякой оптики. Сейчас там значилось: адмирал только что собственными руками отключил моему кораблю лучшую защитную систему в разгар артиллерийской дуэли, и я желаю знать, за какие мне грехи достался в начальники этот странный контр-адмирал.

Желать ответа ему предстояло ещё несколько минут.

— Носовая платформа «сто семьдесят шестого» накрыта, — доложил артиллерийский пост. — Не отвечает.

— Засчитано, — сказал я. — Следующая.

«Сто семьдесят шестой» пристрелялся раньше флагмана и бил чаще, поэтому разбирали мы его первым. Дуэль двух кораблей против одного академические задачники описывают как безнадёжную для одиночки — но задачники не предусматривают ситуацию, в которой у двоих не задействована половина стволов, экипажи растащены по абордажным партиям, а у одинокого целы все орудия и в расчётах сидят канониры, у которых на кону премия. С каждой минутой происходящее всё меньше напоминало обмен ударами и всё больше — планомерный демонтаж: платформа за платформой мы лишали противника способности возражать.

Противник, впрочем, возражал.