Стрельба главным калибром по маневрирующей цели на такой дистанции — это не стрельба, а прикладная астрономия: наводчик кладёт сгусток не туда, где цель находится, а туда, где ей суждено оказаться через четыре с половиной секунды, и всё, что у него есть для этого пророчества, — векторы, привычки чужого пилота и собственное самолюбие.

У носовых расчётов «2525» самолюбия хватило бы на линкор.

Первое орудие ударило, когда головной шаттл выполз из-за обломков на прямой участок пространства. Четыре с половиной секунды спустя десант, летевший брать пленных, перестал существовать: сгусток пришёл точно в двигательный отсек, и вместо тяжёлой бронированной машины в космосе возникла короткая белая вспышка — без обломков, без агонии, без некролога.

Второй пилот оказался сообразительнее. Он бросил машину вниз и в сторону, под прикрытие ремонтной фермы крейсера «Новороссийск», и пошёл зигзагом, меняя ритм, — грамотно, зло, с явным желанием жить. Второе орудие выждало два таких зигзага, поняло рисунок третьего и положило сгусток в точку, которую пилот наверняка считал своей самой удачной идеей за день.

— Минус один, — сообщил первый голос. — Зафиксируйте время.

— Минус два, — отозвался второй. — Моя цель маневрировала.

— Моя была дальше.

— Врешь!

— Господа, — вмешался я, — премию получают оба, счёт на переборке остаётся спорным, и это лучшее, что я могу сделать для боевого духа корабля. Работу принял. Не расслабляться: сейчас будет много целей — таких же небольших.

На мостике кто-то коротко выдохнул — не облегчённо, а профессионально, как выдыхают, когда трудный шов лёг ровно. Два выстрела, два шаттла, ни одного лишнего сгустка — это было то, что Пападакис четыре месяца собирал по всему имперскому флоту, и он позволил себе один едва заметный кивок, после которого вернулся к цифрам.

— Маршрут на челнок передан, — доложила лейтенант Завадовская. — Подтверждение из одного слова. Из двух, — поправилась она, вслушавшись. — «Приняла — выполняю»

Теперь предстояла часть, ради которой стоило лететь через весь сектор сражения.

Из четырёх кораблей, державших «Елизавету Первую», дотянуться орудиями до нас могли два: «Новороссийск» у левой скулы линкора и крейсер полегче — у носа. Ещё один крейсер и линкор противника стояли у противоположного борта и у кормы, и им, чтобы стрелять по «2525», пришлось бы бить сквозь собственный трофей.

Фактор внезапности — валюта, которая тратится целиком и за один раз. Мы потратили её честно: всем правым бортом, в упор, по кораблю, чьи расчёты и сканеры смотрели внутрь чужого линкора. Для команды, которая в этот момент занималась делёжкой добычи, первый залп в упор приходит как инфаркт — без предупреждения и сразу по самому дорогому.

Поля у «Новороссийска» не было. Его сожгли форты ещё в первую фазу боя, и восстанавливать оказалось нечем и некогда. Поэтому плазма наших орудий ложилась прямо на обшивку и делала с ней то, что кипяток делает со льдом: борт флагмана вскипал, обугливался, шёл волдырями и на глазах, за один проход батарей, переставал быть предметом чьей-либо гордости.

— Целеуказание всем расчётам, — сказал я, и голос у меня был, боюсь, неприлично довольный. — Первая очередь — зенитные турели обоих кораблей. Все до единой. Главный калибр противника меня пока не интересует.

— По зениткам? — Пападакис на секунду оторвался от распределения огня. — У «Новороссийска» вон орудийные башни уже зашевелись. Грех не бахнуть первыми.

— Бахнем, капитан, никуда они не денутся. Сначала мне нужен чистый коридор. По нему сейчас полетит челнок с самым ценным грузом в этом секторе, и я не намерен объяснять императору, почему груз не долетел.

Зенитные гнёзда — цель мелкая, многочисленная и неблагодарная: славы и очков опыта, насколько я помню, артиллеристам даже не полагается, в сводках они проходят строкой «подавлены огневые точки». Мои канониры хотели бить по орудийным палубам, но, вынужденно били туда, куда приказано. Турели «Новороссийска» лопались одна за другой, коротко и ярко, как лампочки на старой вывеске: вспышка, сноп искр, оплавленный пенёк на месте гнезда. Крейсер у носа «Елизаветы» спохватился, довернул на нас часть стволов — и его зенитки постигла та же участь, только быстрее: по нему работали оба носовых расчёта, а у них с недавних пор имелся неразрешённый спор о премии.

Зимина рванула на первом же взрыве.

Настасья Николаевна не стала ждать ни чистого коридора, ни отдельного приглашения: едва первое зенитное гнездо разлетелось на куски, челнок вывалился из мёртвой зоны и пошёл по переданному маршруту — сначала вдоль самой обшивки, сквозь дым и облака выгоревшего металла, а затем, вышел на открытое пространство. Уцелевшая пара турелей с кормовой надстройки «Новороссийска» вцепилась в него почти сразу: трассы легли справа, потом слева, потом крест-накрест, отрезая от маршрута.

Смотреть на то, что делала с этим огнём Настасья Николаевна, было одновременно страшно и захватывающе, а также немного стыдно — от того, что я даже я так не умел. Она срезала дугу там, где трассы сходились; ныряла под очередь за секунду до её прихода; разменивала скорость на плоскость манёвра так, как это делают пилоты лёгких истребителей — те из них, которые доживают до пенсии. Челнок шёл сквозь зенитный огонь, как игла сквозь дырявую сеть. Один раз трасса прошла настолько близко, что на карте отметка челнока и отметка заряда на мгновение слились в одну, и я понял, что всё это время не дышал. К счастью отметки разошлись. Заряд ушёл в пустоту, шаттл — дальше по линии, будто его пилот вообще не заметил, насколько близко была в этот раз та самая секунда, после которой не бывает следующих.

— Кормовая надстройка, вторая палуба, две турели, — произнесла лейтенант Завадовская в эфире между двумя манёврами. Дыхание у Анфисы Сергеевны было ровным. У меня — не вполне.

— Вижу, — отозвался расчёт один.

— Взял, — отозвался расчёт два.

Первая турель исчезла вместе с куском надстройки. Вторая успела дать последнюю очередь — в пустоту, туда, где челнока уже не было, — и замолчала на полуслове: сгусток снёс её вместе с площадкой, на которой она стояла. Снайперы — артиллеристы со смешными фамилиями знали свою работу. Кроме того, они хотели премию, а премия — лучший корректировщик огня из всех, изобретённых человечеством.

Коридор был чист.

— Три минуты до приёма, — доложила мне, Завадовская. — Стыковочная команда на месте. Настасья Николаевна на вас ругается… — лейтенант засмеялась ровно на миг, — цитирую: «Вы постоянно опаздываете, господин контр-адмирал. Вас всю жизнь приходится ждать».

— Передайте: что дождалась, — сказал я и повернулся к главному экрану.

На экране лежали два крейсера — «Новороссийск» и его сосед под номером: без полей, с выбитыми зенитками,