Адмирал Империи – 69 - Дмитрий Николаевич Коровников

Дмитрий Коровников

Адмирал Империи — 69

Глава 1

Обшивку «Новороссийску» мы снимали слоями, как кожуру с апельсина, и никаких угрызений совести я при этом не испытывал.

— Носовые башни — по третьей батарейной палубе! — скомандовал я. — Кормовые — работать по уцелевшим зенитным гнёздам левого борта. И если кто-нибудь хотя бы поцарапает шаттл — лично перепишу виновному аттестацию. В худшую сторону.

— Шаттл в безопасном коридоре, господин контр-адмирал, — отозвалась офицер связи, минутой раньше продиктовавшая этому самому шаттлу маршрут отхода.

— Вот и держите его в этом коридоре. Сегодня он — главная драгоценность сектора.

— Господин контр-адмирал, «Новороссийск» разворачивает кормовые башни, — доложили с поста слежения.

— Пусть разворачивает. К тому моменту, как довернёт, нас на этой директрисе уже не будет. Штурман — смена плоскости.

Маленькая отметка с транспондером «Новороссийска» уползала по краю тактической карты всё дальше от своего формального владельца, и я позволил себе полсекунды удовольствия. Полсекунды в бою — это много: за такое время успевают гибнуть корабли. Я успел всего лишь улыбнуться и вернулся к работе.

А работы хватало. «2525» вёл огонь на четыре стороны сразу: главный калибр обстоятельно разбирал борт флагмана Суровцева, средний не давал поднять головы трём кораблям противника, стоявшим вокруг «Елизаветы Первой», а зенитные расчёты провожали всё, что осмеливалось отделяться от чужих корпусов. Для лёгкого крейсера подобная нагрузка считается запредельной. Мы это знали и вежливо делали вид, что не считается.

«Новороссийск», надо отдать ему должное, отвечал со всей серьёзностью, на какую способен оскорблённый флагман: уцелевшие башни его правого борта пытались нащупать нас всем, что ещё вращалось и стреляло, и корпус «2525» то и дело вздрагивал от близких разрывов. Щиты держали, но держали уже с той натугой, о которой инженеры докладывают начальству, старательно подбирая слова. Мы отвечали манёвром: крейсер скользил вдоль чужого борта, меняя плоскости и курсы, и всякий раз оказывался чуть в стороне от того места, куда било. Назвать это пилотажем было нельзя. Это была наглость, возведённая в методику.

Долго такой танец продолжаться не мог, и все на мостике это понимали. Противник приходил в себя: доклады поста слежения делались короче, интервалы между чужими залпами — тоже, а число батарей, вспоминавших о нашем существовании, росло с каждой минутой. Часы работали против нас, и часы об этом знали.

Если бы в академии курсантам предложили задачу: «Лёгкий крейсер в одиночку атакует флагман противника при трёх вымпелах поддержки; оцените решение командира», — правильным ответом было бы короткое слово, которое здесь произносить не будем. Я и сам поставил бы за такое решение «неуд», причём с занесением. Но академия была далеко, а Настасья Николаевна Зимина — близко, и это обстоятельство решительно меняло всю систему оценок…

Вокруг нас тем временем умирала эскадра. Корабли Суровцева, притянувшие к себе магнитными тросами остатки вымпелов Зиминой, висели в пространстве единой тяжёлой гроздью; снаружи эта гроздь выглядела почти безмятежно — ни залпов, ни манёвров, ни ходовых огней, — но за её бронёй, в коридорах и переходах, уже дрались абордажные команды, а там, где ещё не дрались, экипажи стояли у заваренных переборок и слушали, как с той стороны режут металл.

Эти корабли было уже не спасти — ни фортам, ни мне, ни всем резервам флота, вместе взятым: момент, когда спасать поздно, всегда наступает раньше, чем в него соглашаются поверить. А вот саму Настасью Николаевну спасти было можно. А мне так и вовсе нужно. Разницу между «можно» и «нужно» я расшифровывать не стану: кто понимает, тот уже всё понял, а кому непонятно — тому в жизни повезло больше моего.

Именно поэтому лёгкий крейсер «2525» и находился сейчас в самой середине чужого пиршества, огрызаясь всеми калибрами и старательно не думая о том, сколько это может продолжаться. Со стороны наша атака выглядела дерзостью на грани безумия. Изнутри, честно говоря, тоже. Но чтобы стало понятно, как мы вообще здесь оказались и почему я при этом ни секунды не волновался за императора, которого весь флот считал запертым на линкоре Зиминой, придётся отмотать примерно на полчаса назад…

Итак, получасом ранее «2525» стоял в строю фортов на противоположной стороне планеты и занимался самым тяжёлым из всех флотских дел — ждал.

По моим расчётам, именно на моём участке обороны из тоннелей «тумана войны» должны были выйти свежие эскадры противника. Под эту встречу я выстроил всё: развернул форты, распределил сектора огня, отрепетировал с командирами порядок залпов — и приготовился принимать заслуженные поздравления. Противник имел наглость с моими расчётами не согласиться. Тоннели оказались пустыми. Перепроверили показания зондов трижды и трижды доложили одно и то же: в каждом по одному единственном кораблю, больше активности нет, эскадр противника нет.

Разочаровываться в собственном гении — занятие болезненное, но доступное немногим: большинство людей расстаётся с гением ещё в юности. Я стоял над тактической картой, пережёвывал это редкое чувство и следил не за своими пустыми тоннелями, а за чужим сектором, где эскадра контр-адмирал Зиминой доживала последние минуты. Отметки её кораблей одна за другой сходились с отметками противника вплотную — так близко корабли сближаются только при швартовке, но на швартовку происходящее не походило никак. Потом вычислитель услужливо подписал то, что я понял и без него: «Елизавета Первая» обездвижена.

Тросы означали абордаж. Абордаж означал, что бой за сектор проигран и началась делёжка трофеев. Пустота моих тоннелей означало, что здесь, у фортов, меня больше ничто не держит.

— Капитан, Пападакис, — сказал я, не отрывая глаз от карты, — снимаемся с позиции. Курс — сектор сражения. Самый полный.

Айк вздохнул с выражением человека, которому эту правку предстоит исполнять, и занялся курсом. «2525» покинул строй фортов и начал разгон.

А спустя несколько минут меня вызвал император.

Вызов пришёл по каналу высшего приоритета, и я принял его на личный экран — после чего на несколько секунд забыл, что нахожусь на разгоняющемся боевом корабле.

На меня смотрел мальчик. Он сидел в кресле в глубине комнаты, которая никак не могла быть каютой или боевой рубкой линкора — слишком спокойным был свет, слишком мирной была тишина за его спиной; он держал руки на подлокотниках так, как учат держать для официальных портретов, и смотрел на меня серьёзно и терпеливо, а серьёзность и терпение на детском лице пугают сильнее любой сирены боевой тревоги.

Судя по обстановке, это была его резиденция. Судя