по лицу — Иван Константинович, собственной персоной. А если император сидел в резиденции, то на «Елизавете Первой», рядом с Зиминой, всё это время находился кто-то другой. Кто именно — об этом стоило думать медленно и в спокойной обстановке; ни того ни другого у меня не имелось.

— Господин контр-адмирал, — произнёс мальчик, — слушайте внимательно, времени у нас немного.

— Ваше Величество… — только и сказал я. Вопросов накопилось на час разговора, и все их пришлось проглотить одним глотком.

— Как вы уже поняли, на линкоре контр-адмирала Зиминой был не я. Там находилась моя искусственная копия. Подробности сейчас значения не имеют; главное — за меня можете не волноваться. — Он выдержал короткую паузу. — Волнуйтесь за другого человека. Контр-адмирал Зимина сумела покинуть захваченный корабль. Она одна, в шаттле, посреди сектора сражения. Её нужно подобрать. Приказываю: оставьте строй фортов и следуйте в координаты боя.

— Уже следую, Ваше Величество.

Эта пауза вышла длиннее предыдущей. Императоры умеют держать лицо; мальчики — не всегда. Несколько мгновений на экране шла борьба между первым и вторым, и я из деликатности сделал вид, что ничего не замечаю.

— Поясните, — велел наконец император.

— Я увидел на карте, что «Елизавета Первая» взята на тросы, и понял: начался абордаж. Противник на моём участке из тоннелей так и не вышел, держать крейсер у фортов стало бессмысленно, и я приказал идти к месту боя. Так что считайте, Ваше Величество, что мы с вами отдали один и тот же приказ.

— Часто с вами такое — читать мысли императора?

— Впервые, Ваше Величество. Постараюсь не злоупотреблять.

Мальчик на экране позволил себе улыбку — короткую, самым краем губ — и тут же убрал её, как убирают в ящик вещь, которой пока рано пользоваться.

— Спасите её, Александр Иванович.

Императоры не говорят «пожалуйста» — не положено по должности. Но иногда это слово отлично слышно и без произнесения.

— Спасу, Ваше Величество. Обещаю.

Экран погас, оставив меня наедине с разгоняющимся крейсером и свежим, ещё тёплым обещанием.

Обещание — удобнейшая вещь: даётся за секунду, а исполняется всей оставшейся жизнью, какой бы короткой она ни оказалась. Теперь предстояло сообразить, как именно его исполнять, потому что подойти к сектору сражения было значительно труднее, чем пообещать туда подойти.

Картина в секторе к этому времени сложилась следующая. Противник, разгромив эскадру Зиминой, распорядился ею с отвратительной рациональностью: а именно — стянул уцелевшие корпуса к себе тросами и укрылся за ними, как за щитом. Расчёт был подлым и безошибочным: любой залп, посланный в эту кучу малу, с равной вероятностью находил чужой борт и наш. Артиллеристам фортов оставалось стричь края этого клубка, не решаясь бить вглубь, и противник, судя по неторопливости, которую он себе позволял, отлично понимал, насколько удобно устроился. Форты второй «линии» обороны давно развернулись к месту побоища и исправно накрывали всякого, кто высовывался из общей свалки, — но по самой свалке не стреляли. Запрет наложил я сам, пятнадцатью минутами раньше: несколько накрытий уже пришлись по своим, и повторять этот опыт я канонирам не позволил. Стрельба сквозь противника по собственным кораблям — тактика, у которой нет будущего; у её автора, как правило, тоже.

Был и второй слой проблемы, поганее первого. Вокруг самих фортов, зайдя им в «тыл» ещё в первые минуты сражения, ходили корабли Суровцева — полтора десятка вымпелов, которые методично, без спешки и героизма, выбивали фортам силовые установки и орудийные башни. Форт — сооружение величественное и по-своему несчастное: он слишком медлителен. Вся его жизнь состоит в том, чтобы стоять, где поставили, и надеяться, что противник окажет любезность и зайдёт с той стороны, куда смотрят стволы. Противник любезности не оказал.

Мой первоначальный план был прост, как строевой устав: идти к сектору сражения вдоль линии фортов, прижимаясь к их корпусам, — под таким зонтом «2525» не достала бы ни одна эскадра в галактике. Оставалась сущая мелочь: сначала отогнать от фортов тех, кто резвился у них за спиной.

— Разрешите вопрос, господин контр-адмирал? — Пападакис возник над картой рядом со мной. Голос у него был подчёркнуто ровный — тот особый ровный голос, которым командиры кораблей сообщают начальству, что считают его план самоубийством, но субординация им дороже жизни. Впрочем, поправлюсь: жизнь Айку Пападакису тоже была дорога, и он никогда этого не скрывал.

— Разрешаю, капитан.

— Чем именно мы собираемся отгонять от фортов полтора десятка вымпелов? У нас один крейсер. Лёгкий. Я не математик, но пропорция меня смущает.

— Ты командир крейсера, Айк. Это почти математик.

— Как командир крейсера, — Пападакис аккуратно принял подачу, — я обязан напомнить: я люблю этот корабль, дорожу экипажем и питаю определённую слабость к собственной персоне. Ни с одним из троих расставаться не планирую.

— Похвальная честность.

— Тогда позвольте рассчитывать на ответную, Александр Иванович. Признайтесь прямо: одному крейсеру их не отогнать.

— Одному — нет, — легко согласился я.

Пападакис выразительно обвёл взглядом тактическую карту, на которой в радиусе досягаемости не значилось ни одного свободного корабля под нашим флагом, затем оглядел мостик, словно подкрепление могло прятаться за пультами, и снова повернулся ко мне.

— Тогда кто, позвольте узнать, этим займётся?

— Господин контр-адмирал, — не дождавшись ответа, Пападакис понизил голос до того уровня, на котором докладывают о пожаре в трюме, — если это очередная импровизация…

— Обижаешь. Импровизирую я исключительно от бедности.

Я посмотрел на хронометр. Время подходило.

— Не переживайте, капитан, — я загадочно улыбнулся. — Работают профессионалы.

Глава 2

Союзников во второй фазе сражения у меня было четыре сотни, и ни один из них об этом пока не догадывался.

Справедливости ради, я и сам узнал об их существовании в новом качестве минуты полторы назад — с той секунды, когда посмотрел на карту и понял: резервов у меня нет, времени на их создание нет тоже, а значит, резервы придётся брать из подручных средств. Флотская наука называет это изысканием внутренних ресурсов. Я называю честнее: посмотреть по сторонам с достаточной степенью отчаяния.

Тактическая карта разворачивала сектор передо мной во всей его неприглядности. Форты второй «линии», те самые, под прикрытием которых я собирался подойти к месту побоища, переживали трудные времена: действующих в цепи оставалось не больше сотни, и число это медленно, но исправно уменьшалось. Беда была в их невысокой подвижности. Крепость разворачивается медленно и торжественно; пока комендант доворачивал батарею на обидчика, обидчик успевал описать ленивую дугу и снова пристроиться ему за спину. Корабли Суровцева крутили вокруг фортов свою карусель с уверенностью пассажиров, выучивших расписание: заход, залп по силовой установке, отход,