застёгивая китель, — если вы намерены обсуждать это при свидетеле, я напомню вам, что свидетель стоит спиной, а не глухой.

— Абсолютно не глухой, — подтвердил Айк в стену.

Я спустил ноги на пол и потянулся за формой.

— Что случилось? — спросил я, стараясь быстрее перевести тему.

— Суровцев, — сказал Айк в стену.

Я остановился с рукавом в руке.

— Подробнее.

— Примерно двенадцать минут назад с «Новороссийска» пришёл запрос на открытый канал. Запрос на переговоры. — Он всё-таки повернул голову на четверть, вспомнил приказ и вернул её обратно. — Суровцев требует не командующего соединением, а контр-адмирала Василькова. Персонально. Говорит, с другими разговаривать не будет.

Мы с Настасьей Николаевной посмотрели друг на друга.

Значит, он жив.

Я бы хотел сказать, что испытал в этот момент досаду. Досаду я тоже испытал — где-то в третью очередь, потому что Валериан Николаевич задолжал мне лично, и долг этот я предпочитал взыскивать сам, а не получать по нему выплату от чужого андроида. Но первым пришло другое, и было оно неприлично похоже на облегчение. Мир, в котором есть Суровцев, устроен отвратительно. Мир, в котором Суровцева нет, я пока не пробовал и, судя по всему, не был готов.

По лицу Настасьи Николаевны читалось ровно противоположное, и читалось без усилий.

— Разрешаю повернуться, — сказала она.

Айк повернулся.

Лейтенант Завадовская в коридоре держала планшет на сгибе локтя и изучала потолок с тем особым выражением, которое во флоте означает «я предупреждала и больше не намерена».

— Лейтенант.

— Слушаю, господин контр-адмирал.

— Браслет у меня разрядился.

— Разумеется, господин контр-адмирал, — сказала она потолку. — Они часто разряжаются в медблоке.

До мостика нам было два уровня средней палубы и один подъёмник. Настасья Николаевна прошла это расстояние сама. Хромала она умело — так, как хромают люди, которым уже приходилось делать это на глазах у подчинённых: чуть медленнее общего шага, чтобы догоняющий не думал, будто догоняет.

У подъёмника я сделал последнюю попытку.

— Полтора часа. Цикл короткий, кость целая, вам просто соберут мышцу.

— И полтора часа мною будет распоряжаться человек, который только что лежал со мной в одной капсуле. Ну, уж нет.

— Это обидно.

— Это точно. — Она посмотрела на индикатор палубы. — Александр Иванович, я потеряла линкор. У меня в этой системе осталось имя и подпись. Подпись я поставлю стоя.

Подъёмник — эскалатор шёл вверх, и она добавила уже другим голосом, тише:

— Странно всё-таки.

— Что странно?

— Переговоры. У него нет ни одного козыря. Суровцев в мешке, мешок затянут, и затянули его мы. Вернее — вы. Люди в таком положении просят. Он не просит, он требует. — Настасья Николаевна чуть повернула голову. — Значит, у него есть что-то, чего мы не видим.

— Или он хочет, чтобы мы так думали.

— Валериан Николаевич не блефует, — сказала она. — Он торгует. Это разные профессии.

На мостике было людно и очень тихо. Пападакис прошёл к своему креслу, кивнул вахтенному, и семнадцать человек одновременно сделали вид, что чрезвычайно заняты приборами.

— Канал, — приказал я.

— Готов, господин контр-адмирал, — отозвалась Завадовская. — Они держат его открытым с самого запроса. Изображение будет, звук чистый.

Она не смотрела ни на меня, ни на Настасью Николаевну. Анфиса Сергеевна смотрела строго в свою консоль, и я подумал, что если во флоте когда-нибудь введут награду за выражение лица, лейтенант Завадовская получит её без конкурса.

Экран развернулся.

Валериан Николаевич сидел в кресле командующего, и по мостику за его спиной было видно, что там недавно горело. Китель на нём был чужой, с чужого плеча, на размер меньше, и он этого не скрывал — сидел прямо, положив руки на подлокотники, будто в кабинете.

— Двадцать одна минута, — сказал он вместо приветствия. — Александр Иванович, я знал, что вы человек неторопливый, но я полагал, что война на вас действует бодряще.

— У меня были дела.

— Неужели? Более важные?

— Вас это не касается.

— Я слежу за вашим кораблём, — сказал Суровцев. — С той минуты, как вы проредили мне артиллерию, и делаю это с большим вниманием. Кстати, поздравляю. Работа неаккуратная, но результат я оценил.

— Вы всегда говорите «неаккуратная», когда по вам попадают.

— Я всегда говорю «неаккуратная», когда попадают не туда, куда я бы попал.

— Валериан Николаевич, — прервал его, я, — вы вызвали меня, чтобы обсудить мою стрельбу?

— Я вызвал вас, чтобы сделать вам предложение, господин контр-адмирал. — Он чуть подался вперёд. — Перемирие в секторе. Ваши крепости открывают коридор, моя эскадра уходит из системы своим ходом. Огонь не открывается ни одной стороной. Расчёт — по времени, а не по доброй воле, так что предлагаю не тянуть.

Настасья Николаевна шагнула в поле камеры прежде, чем я успел подумать, стоит ли ей туда шагать.

— Коридор захотел⁈ — воскликнула она.

Суровцев перевёл взгляд на неё, и в этом взгляде на четверть секунды появилось что-то живое.

— Настасья Николаевна. Рад видеть вас в добром здравии.

— Вы просите коридор у людей, которые держат вас в кольце. Вы стоите внутри, сцепленные тросами с моими кораблями, и единственная причина, по которой вы ещё разговариваете, а не горите, — это то, что мои же корпуса мешают наводке. Приказ не открывать огонь отдал контр-адмирал Васильков. Но, вы его не заслужили.

— Я и не утверждал обратного.

— Вы вырезали мои экипажи. — Голос у Зиминой не поднялся ни на полтона, и от этого стало хуже. — Вы взяли «Елизавету Первую» на абордаж, как и остальные корабли. И вы ответите за гибель каждого космоморяка, которого убили, и я намерена получить этот ответ сегодня, в течение ближайшего часа, в виде вашей эскадры, разобранной на элементы.

Суровцев выслушал это, не перебивая. Потом сказал:

— Они живы.

На мостике «2525» кто-то очень отчётливо поставил стакан.

— Что?

— Ну, не все, конечно, — уточнил Валериан Николаевич. — Не буду вам врать, Настасья Николаевна, врать здесь бессмысленно, вы всё увидите сами, когда прибудете в расположение своей эскадры. На «Елизавете» мы действительно дошли до мостика, и там, скажу вам, было тяжело для обеих сторон. Но абордажи на остальных ваших кораблях я приостановил тридцать пять минут назад. Приказ был отдан открытым каналом, ваши посты его слышали, можете поднять запись. Штурмовые команды стоят в занятых отсеках и не идут дальше. Экипажи заперты, но целы. Четырнадцать вымпелов. По моим сводкам — около двух тысяч ста человек.

Я смотрел на тактический экран, и цифры на нём складывались отвратительно.

У Зиминой в начале сражения было чуть больше двадцати кораблей. Сейчас на ходу оставалось меньше половины, и половина этой половины стояла с чужими штурмовиками на палубах. У Суровцева — примерно семьдесят вымпелов