кабинета, зато есть кушетка, перчатка и упрямое желание не дать пациенту умереть из-за чужого самолюбия.

— Сейчас будет неприятно.

— Удиви меня.

— Не обещаю: предпочитаю работать без шоу… Ой, то есть без фанфар и спектаклей.

Он недоверчиво фыркнул, а пальпация подтвердила то, что я уже подозревала. Кожа под перчаткой пыхала сухим, нездешним жаром, и тонкая резина его почти не держала; под моими пальцами он был горячим и до неприличия живым, и я очень старательно думала про подвздошную область, а не про то, что вот уже минуту держу ладонь на животе мужчины, который одним взглядом разгонял придворных по углам.

Анатомия, Ковалёва. Только анатомия. Сработало так себе.

Слева, внизу живота, всё было напряжено и горячо; живот под пальцами каменел сам, защищаясь без участия его воли, а при глубокой пальпации левый бок отзывался той самой глухой почечной болью — не совсем так, как у человека, но достаточно похоже, чтобы мой мозг без колебаний достал нужную полку. Почечная колика, закупорка слева, а сверху — медленная системная интоксикация, которую здесь упорно называли огненной немочью.

Иртан молчал, только пальцы сжимали край кушетки так, что кожа под ними жалобно скрипела.

— Дышите ровно.

— Я дышу, — прорычал он.

— Вы рычите через нос. Это не одно и то же.

Он повернул голову ко мне.

— Ты всегда так разговариваешь с монархами?

— Пока статистика маленькая. Вы первый, — огрызнулась я: этот цирк начинал меня утомлять.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то опасное, на самой грани смеха и злости.

Хорошо, реакция есть — значит, пациент ещё не ушёл в болевой тоннель.

Я закончила осмотр, отошла к столу, сняла перчатку, вывернула её внутрь и завязала узлом — привычка, которая в этом мире выглядела, наверное, как отдельный вид колдовства.

— Вердикт Свидетеля? — спросил Иртан, застёгивая пояс.

— Процесс слева сильный, и это не «огненная немочь» в чистом виде, как вы привыкли это называть. Ваша драконья природа позволяет терпеть дольше, чем выдержал бы обычный человек, но безопаснее болезнь от этого не становится.

— А что Кезран?

Я посмотрела на флакон в кармане халата.

— Кезран знает, куда бьёт. Нельзя месяцами случайно подбирать составы так, чтобы каждый раз страдали именно почки, кожа и кровь, — в медицине это перестаёт быть совпадением довольно быстро.

— В этом дворце многое живёт дольше, чем должно, Анна.

Анна. Просто имя, без должности впереди. Я отметила это машинально — как отмечают новый симптом, про который пока непонятно, к добру он или к худу.

— Я заметила. Особенно плохие диагнозы. И, кажется, начинаю понимать, кому они выгодны.

Иртан медленно повернулся ко мне.

— Кому же?

— Тому, кто выигрывает, если вы окажетесь слишком больны, чтобы править, но успеете оставить после себя жену с правами. Больной император, вовремя женившийся, удобнее здорового — для тех, кто потом будет править от его имени.

Он смотрел на меня долго и тяжело.

— Дом тер-Кассан, — произнёс он наконец, глухо и буднично. — Эльвира — лицо, её дядя-канцлер — рука. Вирлан очень торопит этот брак. Теперь ты понимаешь, почему «огненную немочь» так удобно лечить, не вылечивая.

Вот и сложилась ещё одна часть схемы. Невеста в винном платье, смотревшая на меня как на ошибку, перестала быть просто оскорблённой женщиной у трона — она оказалась частью лечения, которое убивало.

— Понимаю, — сказала я. — Очень удобная болезнь: пациент медленно слабеет, свадьба приближается, а виноват во всём — несуществующий «род». И тронуть Кезрана нельзя, потому что за его спиной стоит будущая родня.

В комнате стало тише, даже свечи будто перестали потрескивать.

— Что тебе ещё нужно? — спросил он, и это был правильный вопрос пациента, который наконец понял, что разговор про «снимайте пояс» был самой маленькой частью унижения.

— Чистая вода, без кубков Кезрана. Доступ к списку всех, кто касается вашей пищи и белья. И место для образцов, чтобы они не исчезали.

— Образцы? — не понял он.

— Вода, остатки бальзама, при необходимости — моча. Не делайте такое лицо, Ваше Величество: диагностика редко бывает эстетичной.

Он на секунду закрыл глаза.

— Ты невозможна.

— Я просто талантливый лекарь, то есть по-вашему — Свидетель. И делаю свою работу.

Взгляд, которым он на меня посмотрел, был новым: тяжелее, внимательнее, опаснее.

— Получишь своё укромное место, — сказал он и через секунду поправился: — Но не здесь.

— Почему?

Иртан посмотрел на ящик, потом на рисунок, потом снова на меня.

— Потому что здесь слишком много того, что не должно попасть к Кезрану.

Вопросов я задавать не стала. Рисунок с коротким «Тай» так и остался лежать в углу — чужой личной вещью, к которой прикасаться без прямого позволения хозяина было просто опасно, да я и не хотела лезть в тайны, которые меня не касались. Я лишь взяла флакон с бальзамом и спрятала его глубже в карман.

— Тогда найдите мне место, куда не ходят люди Кезрана.

— Оружейная?

— Подходит.

— Ты хочешь устроить медицинский кабинет в оружейной? — Иртан приподнял бровь.

— Я хочу устроить медицинский кабинет там, где его не станут искать.

— Хорошо. Дам распоряжение, и вечером Гелвин тебя проведёт.

— И ещё одно: до моего анализа — никаких притирок, солей, настоев, кубков и старинных рецептов Дома Холлис.

— Хорошо, и это выполню, — слегка обречённо вздохнул чешуйчатый владыка.

— Проверим, когда Кезран принесёт следующее «укрепляющее».

Иртан подошёл к каменной плите, и та отозвалась на его ладонь глухим щелчком.

— Анна… — Я подняла взгляд. — Если ты ошибаешься…

— Тогда вы умрёте чуть позже и очень торжественно, в окружении людей, которые будут говорить, что сделали всё возможное.

Он молчал, глядя на меня.

— А если ты права?

— Тогда вас убивают не болезнь и не род, а ваша собственная свита и двор, которым удобно называть это болезнью и родом.

Иртан отвернулся первым.

Мы вышли из тайной палаты, и каменная дверь сомкнулась за нашими спинами беззвучно, будто ничего и не было: ни ящика с его тайнами, ни детского рисунка, ни флакона в моём кармане, ни императора, который только что снял пояс по приказу иномирной женщины с медицинской перчаткой.

В коридоре по-прежнему пахло сандалом, и фиолетовый бархат на стенах снова безупречно справлялся со своей главной задачей — скрывать, что этот дворец насквозь пропитан ядом и чужой кровью. Я шла за Иртаном и чувствовала, как флакон с бальзамом бьётся о бедро при каждом шаге: тяжёлый, маленький, с виду совсем невинная безделушка — вот только невинные вещи редко пахнут валерианой, миндалём и чужой смертью.

Что ж, Кезран. Лавочки с кубками и ванной мы прикрыли — оставалось посмотреть, сколько