через несколько секунд у двери уже стоял капитан.

— С этого часа госпожа Свидетель получает доступ к моим личным покоям, воде, пище, лекарствам, белью, кухонным спискам и графику несения стражи. Всё, что предназначено мне, сначала проходит через неё.

Гелвин не моргнул.

— Будет исполнено, Ваше Величество. Список всех, кто касается вашей еды, воды и посуды, уже готовится.

Я перевела взгляд с капитана на Иртана.

— Вы заранее приказали?

— Я ждал, когда ты произнесёшь имя.

Гелвин вышел, дверь закрылась. В комнате остались мы, записная книжка мёртвого Свидетеля, запечатанный свёрток с кристаллами и решение, после которого назад уже не возвращаются.

Иртан подошёл к окну, но не отвернулся — встал боком, так, чтобы видеть и двор, и меня.

— Подпольно, — повторил он.

— Да.

Мы молчали. Что видел сейчас он, я не знала; зато я видела человека, который только что объявил войну собственному двору — и, кажется, не только ради собственной жизни.

Где-то между «снимите пояс» и «если бы я мог — снял бы с тебя Закон» мы перестали быть императором и Свидетелем.

Остались двое, которым теперь с этим жить. Или умирать.

ГЛАВА 8. ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ

Свиток оказался такой длины, будто императора травила не горстка конкретных людей, а организованная очередь в районную поликлинику.

Гелвин принёс его наутро — список всех, через чьи руки к императору попадают еда, вода и посуда, тот самый, что Иртан накануне при всём дворе приказал собрать и пропускать через меня. Молча положил на стол, едва я переступила порог личных покоев.

Я ожидала страницу, максимум две. В свитке оказалось имён на три десятка, не меньше, и каждое хоть раз касалось того, что Иртан ел или пил.

— Это всё? — спросила я.

— Это только кухня, — ответил он без тени иронии.

Прекрасно. Если это только кухня, страшно представить, какой длины перечень у тех, кого по-настоящему близко подпускают к императору.

Развернула свиток: кравчий и трое младших кравчих. Водоносы — шесть человек, сменные по двое. Травник, рекомендованный лично Кезраном. Прачечная и поставщик специй — оба появившиеся в документах восемнадцать месяцев назад. Сменщик свечей в обеденном зале.

Восемнадцать месяцев. Та же отметка, с которой у Иртана, по записям Корвина, приступы стали чаще и злее.

Совпадение могло бы быть милым, если бы не пахло уголовным делом.

Цирюльник.

Моргнула, перечитала.

— Зачем цирюльник в списке кухни?

— Он бреет Сальвина, — сказал капитан.

— И?

— Сальвин после этого проверяет кубки.

— Руками?

Гелвин помолчал.

— Обычно да.

Медленно опустила взгляд обратно на список.

Санитарная цепочка дворцового образца: цирюльник трогает кравчего, кравчий трогает кубок, кубок трогает императора, а потом врач почему-то должна объяснять, откуда у пациента в крови то, чему там быть не положено.

Дома после фразы «цирюльник связан с кубками» старшая медсестра устроила бы такую дезинфекцию, что не поздоровилось бы даже канцлеру. Здесь, судя по свитку, на такие мелочи внимания не обращали.

— Кто составлял этот список?

— Канцелярия Великого Канцлера.

Ну конечно. Кто бы сомневался.

После записей Корвина, рубцов от вливаний и кравчего по рекомендации Вирлана удивление уже не срабатывало. Чуйка не врала.

Я прошла глазами весь список ещё раз — медленно, до самого низа. В таких бумагах опасность редко лежит сверху: обычно она прячется в самой скучной строке, которую глаз проскакивает автоматически.

Так и вышло. В нижней трети свитка карандаш сам остановился.

Водонос. Без имени, без Дома, без поручителя. Только приписка на полях: «левша».

Я подчеркнула это отдельно. Левша — не приговор, но почти роспись: воду носят и кубки ставят почти все правши, и мокрый ободок, и смазанный отпечаток большого пальца у такого ложатся всегда с одной стороны — а у левши зеркально, с другой. Если кто-то изо дня в день оставляет след не с той стороны императорской посуды, за этим стоит вполне конкретная рука. Особенно если потом будут уверять, что такого человека и не было.

— Гелвин. Этот водонос — кто он?

Капитан глянул на свиток коротко, без лишних движений.

— Реан. Таких, как он, в бумаги обычно не вписывают.

— Но он есть.

— Есть.

— И полгода носил воду императору?

— Полгода.

Полгода человек носил воду государю — а в официальном списке Канцелярии от него осталась одна строка без имени: ни фамилии, ни Дома, ни гильдии. Если он исчезнет, искать будет почти некого: по бумагам такого человека толком и не существовало.

Очень удобно для дворца, где к телу государя сначала допускают, а потом стирают одним движением пера.

Аккуратно обвела безымянную строку карандашом.

В разговор у стола император не вмешивался. Он стоял у окна спиной к нам, глядя на серые крыши и дальний лес за стеной. Слишком неподвижно. По такой неестественно прямой спине в приёмном покое сразу видно человека, который из последних сил глушит внутри дикую боль. Но я видела, как он услышал главное.

— Полгода, — сказал Иртан.

Вопроса в этом не было — он считал вместе со мной.

— Да. Реан появился после Сальвина.

— После кравчего Вирлана.

— Да.

Схема стала видна даже без медицинского образования: Сальвин получил кубки, Реан — воду. Два новых человека у двух главных путей к телу императора.

Оба завязаны на личную кухню.

Иртан не повернулся. Только пальцы на подоконнике сжались плотнее, и по камню со скрипом полоснули когти, оставляя глубокие отметины. Гелвин заметил. Я заметила. Но оба тактично промолчали.

Мира вошла без стука — за эти сутки она усвоила главное: в медицинском боксе лишние церемонии только мешают. Поставила на стол мерную чашу, чистую ткань, на секунду замерла и осторожно достала из складок платья ещё один свиток.

Я развернула его. Тот же список кухни, только в другом порядке — и составленный другой рукой. Поварской, рабочий, в пятнах от ежедневных пометок.

И здесь у безымянного водоноса было имя. Реан. В полную строку: смены, дни, раздача воды — полгода честной, никем не подчищенной работы.

Вот она, подмена. У повара Реан числился живым человеком на службе. В отчёте Канцелярии его выскоблили до анонимной строчки «левша» — грязное пятно, затёртое перед проверкой.

Я положила оба свитка рядом.

— Ваше Величество.

Иртан повернулся от окна.

— У вас не один список кухни, а два. Поварской — настоящий: в нём Реан носит вам воду по имени. И канцелярский — для тех, кто придёт проверять; в нём от Реана осталась безымянная строка. Если завтра с вами что-то случится, дворец покажет чистую бумагу и разведёт руками. Пациент есть, доступ был, виноватых нет.

Он подошёл не