Он глянул на коленкор, на красную черту, на тёмный воск свёртка и помолчал — недолго, ровно до того мгновения, когда понял, что это уже не догадка.

— Где взяла?

— В пустых покоях.

Прости, Мира. Теперь я уже не смогу сделать вид, что ты просто служанка. Значит, вытаскивать придётся обеих.

Он посмотрел на дверь, потом снова на книжку.

— Имён не называй.

Книжку он узнал — это читалось по тому, как окаменело его лицо. Больше ничего не спросил.

Я села напротив и раскрыла тетрадь.

— Я задаю вопросы — вы отвечаете по делу. Не помните — говорите «не помню». Версии не стройте. Версии — моя работа.

— Приступай.

— Первая боль в пояснице. Когда?

— В двадцать. В тот год, когда Кезран начал «Укрепление рода».

Карандаш у меня остановился над страницей.

Прекрасно. Родовая немочь, значит. Очень удобно: берём молодого наследника, начинаем вливать ему в кровь «укрепление», через пару месяцев получаем боль в пояснице и честно делаем вид, что так взрослеют драконы. Только вот организм обычно не читает придворные легенды. Боль пришла вместе с «Укреплением».

— Частота приступов полтора года назад?

— Раз в полгода. Иногда реже. Я считал это нормой.

— А последние полтора?

— Раз в неделю. Иногда чаще.

Я приложила даты Корвина к словам Иртана, и карандаш продавил бумагу сильнее, чем нужно. Первая линия шла от «Укрепления рода», вторая — от смены режима полтора года назад.

Сначала его приучали к болезни. Потом начали торопиться.

— Что Кезран вливал вам в кровь все эти годы?

— «Укрепление рода». Раз в две недели, через надрез. Сначала в локтевые сгибы. Последний год — по запястьям.

Вот он — шрам из тронного зала.

— Дайте руку.

Он не сразу понял, потом медленно положил ладонь на стол тыльной стороной вверх. На запястье проступал тот самый рубец — ровный, плотный, старый, слишком аккуратный для случайности и слишком знакомый для лечения.

— Можно? — спросила я.

Странный вопрос для женщины, которая уже приказывала ему снимать пояс при свидетелях. Но там были приступ, боль и анатомия. А здесь — место, куда восемь лет приходила чужая рука с ланцетом.

Он кивнул не сразу.

Я провела пальцем рядом со шрамом, не по самому рубцу. Кожа была горячее человеческой — сухой, ровный, глубокий жар; под моим пальцем он на миг поднялся ещё, будто что-то под кожей подалось навстречу прикосновению и тут же одёрнуло себя. Иртан смотрел не на руку — на меня, так пристально, что прикосновение из медицинского незаметно стало просто прикосновением: моя ладонь у его запястья, его тяжёлый пульс под моими пальцами и тишина, в которой мы оба слишком хорошо слышали, что я до сих пор не убрала руку.

Я убрала. Первой.

«На всякий случай» — приписала я в несуществующей карте, строкой, которой у приличного врача быть не должно.

— Локтевые сгибы иссекли так часто, что живого места для вливаний не осталось, поэтому перешли ниже — к запястью. Это крайний доступ: больнее, опаснее, неудобнее. Туда идут, когда работают долго, грубо и не понимая, что делают. Либо профнепригодность, либо злой умысел — середины тут не бывает.

— Дальше, — глухо сказал он.

Пальцы Иртана вмялись в столешницу так, что под ними тихо скрипнуло дерево.

— Дальше будут вопросы, после которых пациенты жалеют, что не пошли к хирургу: там хотя бы наркоз. И такие, что ни герб, ни корона не спасут.

Император на секунду стал ровно тем, кем становится любой мужчина, когда врач обещает добраться до самого личного: спина чуть прямее, молчание чуть гуще, лицо такое, будто он предпочёл бы Совет мятежных провинций.

— Это останется между нами, — пообещала я. — У меня теперь две тайны: чем вас травят и какое у вас сейчас лицо.

В золотых глазах на миг мелькнуло что-то почти живое — и тут же спряталось обратно под имперскую броню.

— Питание, — сказал он. — Спрашивай про питание.

— Конечно. Суп безопаснее вопросов ниже пояса.

Он посмотрел на меня тяжело, но плечи всё-таки чуть отпустило.

— Хорошо. Начнём с супа. Что изменилось полтора года назад?

— Кравчий.

Коротко, буднично — имя, которое он давно держал в голове и слишком долго не мог назвать вслух.

— Имя.

— Сальвин тер-Морран. По рекомендации Канцлера.

Я записала имя и не поставила рядом вопросительный знак.

В комнате потянуло сухой грозой. По коже на запястье Иртана прошла чёрная чешуйчатая рябь — узкая, живая — и исчезла.

— Я подозревал, — сказал он тихо, скорее себе. — Не знал только, когда ты это докажешь.

Он поднял на меня глаза — худшее в них уже было названо, но легче ему не стало.

— Подозрение без доказательств против Канцлера — это не диагноз, Анна. Это гражданская война.

— Значит, будем собирать доказательства.

Он помолчал.

— Будем.

Где-то под полом — или под его рёбрами — прошла низкая нота, которой не бывает у людей, и стакан мелко звякнул о графин и затих.

А я смотрела на имя Кравчего в своей тетради и понимала простую вещь: только что я превратила догадку в улику против самого могущественного человека империи.

Корвин дошёл до этой же строки — и не дожил до следующей; теперь на ней стояла я.

ГЛАВА 7. СХЕМА

Имя Кравчего легло в мою тетрадь третьим — под двумя другими, рядом с которыми я уже не первый день не решалась его поставить. Я смотрела на этот короткий список, на три строки, превратившие догадку в улику, и понимала, что обратной дороги от него нет уже ни у него, ни у меня.

— Канцлер, — сказала я наконец, постучав карандашом по его строке. — Дядя по отцу?

Иртан медленно перевёл взгляд с имени в моей тетради на меня.

— По крови он мне не дядя, так его зовут при дворе. Младшая, дальняя ветвь Дома, седьмая вода. Зато двадцать лет он был правой рукой короны и моим опекуном, пока я не вошёл в возраст. Тронуть его — расколоть двор.

Я положила карандаш на тетрадь очень аккуратно — так кладут инструмент рядом с пациентом, у которого в любую секунду может рухнуть давление.

— Хорошо. Тогда мы не будем называть это обвинением. Пока. Будем называть это анамнезом.

— Анамнезом Канцлера?

— Анамнезом системы, которая восемь лет имела доступ к вашему телу.

Он молчал, и это было то ли согласием, то ли усталостью; в его случае одно легко маскировалось под другое. Я перевернула страницу.

— Продолжаем.

— Сейчас?

— Особенно сейчас. Пока вы не успели снова стать императором