взглянул — хороший приём: если не признавать проблему взглядом, можно понадеяться, что она исчезнет сама.

Только исчезать я не планировала.

Ещё чего.

Кезран открыл футляр: внутри, в бархатном ложе, лежал флакон янтарного стекла с густой тёмной мазью.

— Целебный бальзам для драконьей формы, — сказал он. — Старинный состав: снимает жар, стабилизирует теплообмен чешуи, заживляет ткани. Наносить на основание шеи и между лопатками каждое утро.

Голос у него был безупречно дружелюбный, лицо — спокойное, открытое, почти светлое, и именно это включило у меня внутри красную лампочку. В клинике самые опасные назначения чаще всего приносили с самым благостным выражением лица и словами «это стандартная схема» — а потом почему-то приходилось реанимировать пациента.

— Позвольте, коллега, — сказала я и забрала флакон раньше, чем Кезран успел передать его Иртану.

У лекаря едва заметно дрогнула щека, но я слишком долго смотрела на людей, которые врут над телом пациента, чтобы пропустить это движение. Откупорила пробку. Сначала ударила валериана — плотная, узнаваемая, явно поднятая в верхнюю ноту, чтобы забить всё остальное, а под ней тянулся густой сладковатый масляный шлейф.

Тот самый фиксатор, что был на платке в моих Покоях. Значит, и платок всё-таки оставил он — или его рука: Кезран даже не потрудился сменить запах.

А вчерашняя стройная версия про канцлера тихо осыпалась: валериана оказалась не личным шлейфом Вирлана, а рабочим фиксатором лекаря. Во дворце, где все пахнут чужими зельями, нюх стоило держать в узде.

— Любопытный состав, — сказала я, поворачивая флакон к свету. — Какое здесь основное действующее вещество?

— Это закрытый рецепт Дома Холлис, — ответил Кезран, и теперь он смотрел на меня — спокойно, в упор. — Передаётся строго от магистра к магистру. Вам знать незачем.

Ох уж этот «Дом Холлис».

Я закрыла пробку и убрала флакон в карман халата.

— Тогда я проверю его перед применением. Профессиональная привычка: сначала состав, потом кожа пациента.

Кезран молчал три удара сердца, посмотрел на Иртана, потом снова на меня — видимо, оценивал, можно ли устроить скандал прямо сейчас. Иртан в спор не вмешивался, но воздух вокруг него натянулся так, что лекарь почувствовал это не хуже меня.

— Разумеется, — произнёс он наконец, тихо и бесцветно.

Когда дверь за ним закрылась, я позволила себе выдохнуть. Старик сменил путь введения — с питьевого на накожный. Кубки и ванны теперь были под контролем, а значит, в ход пойдут мази, притирки, бельё, подушки, полотенца, чужие руки и все прочие виды древней мудрости, после которых пациенту почему-то становится хуже.

Иртан, словно услышав мои мысли, коротко кивнул в сторону внутреннего коридора.

— За мной.

Мы прошли через череду личных комнат, где фиолетовый бархат на стенах глушил шаги, а сандаловый дым въелся, кажется, даже в камень. За гардеробной, в тени тяжёлой драпировки, скрывалась узкая дверь без герба — гладкая каменная плита, которую и дверью-то узнаёшь не сразу. Иртан приложил к ней ладонь; камень под его пальцами потемнел, внутри кладки провернулись невидимые шестерни, и с глухим щелчком, какой бывает у банковского сейфа, плита ушла в паз.

За ней оказалась небольшая комната с низким потолком, больше всего похожая на нелегальную смотровую: кушетка с протёртой кожаной обивкой, две свечи в железных зажимах, шесть тяжёлых деревянных ящиков вдоль стены. Воздух пах камнем, старой кожей и травами. Один ящик стоял неплотно прикрытым, и из щели тянуло той самой валерианой.

Я замерла. Тот же запах, что и на платке, тот же, что в бальзаме Кезрана, — только здесь он шёл из вещей, которые мой пациент прятал ото всех слишком давно и слишком тщательно. Совпадение мне не понравилось: в медицине такие совпадения чаще всего означают, что болезнь и тайна растут из одного корня, и валериана в его собственных ящиках слишком уж не вязалась с уверенным «почерк Кезрана», который я только что себе нарисовала.

У самой стены, рядом с ящиком, лежал маленький угольный рисунок на рваном листе: угловатый дракон с непропорционально большой головой и кривыми крыльями — то самое творчество лет пяти-шести, которому место в коробке с детскими вещами, никак не за сейфовым замком. Внизу детская рука коряво вывела одно короткое имя: «Тай». Бумага была старая, обтрёпанная, с тёмным следом пальца на углу — лист, который кто-то рисовал очень давно, а потом так же давно спрятал ото всех, включая, кажется, самого себя.

Я отвернулась раньше, чем мысль успела стать сочувствием. Чужие личные тайны меня не касались, пока не влияли на показатели крови, — но эта, судя по тому, за каким замком её держали, могла влиять на всё. Я бесшумно притолкнула ящик, обрывая тяжёлый аптечный шлейф.

Иртан заметил. Конечно, заметил. Только на этот раз он смотрел не на ящик, а на лист, и пальцы его остались неподвижными — лишь по тыльной стороне ладони прошла короткая судорога, будто он перехватил собственное движение в самый последний момент.

— Здесь нет лишних глаз, — сказал он.

— Лишних глаз нет, зато вот запахи есть.

Он не ответил.

Я достала из кармана халата смотровую перчатку — из тех земных, которых оставалось всё меньше, — и сухой щелчок по запястью прозвучал в пыльной тишине слишком громко.

— Приступим, Ваше Величество.

— Я готов. — Его глаза хитро сверкнули.

Я расправила чистое полотенце на краю кушетки.

— Снимайте пояс. И спустите штаны до середины бедра.

Иртан замер, и зрачки его мгновенно вытянулись в вертикальные иглы; воздух в тесной комнате потяжелел и запах горькой смолой и раскалённым камнем — гроза подошла вплотную.

— Ты понимаешь, кому ты это говоришь?!

— Пациенту с подозрением на левостороннюю почечную колику и закупорку мочеточника, — ответила я ровно, глядя ему в переносицу. — Мне нужен доступ к нижней части живота и левому боку, а через пояс и три слоя парчи я не работаю. Магия — по вашей части, анатомия — по моей. Будете спорить?

Он смотрел на меня так, будто я потребовала снять корону. Вместе с головой. В золотых глазах боролись имперская спесь и дикая, изматывающая боль. Боль победила первой: Иртан глухо выдохнул, и тяжёлые пальцы легли на пряжку.

— Если об этом узнает хоть одна живая душа, Анна…

— Врачебная тайна в моём мире священнее любых ваших законов. Клятва Гиппократа, чтоб её, — сказала я. — Ложитесь на спину и согните колени, так живот расслабится.

Ну вот, и здесь я командую великовозрастными мужчинами-пациентами. Что ж, Аня, добро пожаловать в родную рутину.

Он помедлил ещё секунду и подчинился, и сейчас передо мной был просто мужчина, которому очень больно, и врач, у которой нет нормального