Он не оборвался.

К рассвету за дверью стало тихо: значит, справился сам. Опять.

Кедровый дух Покоев не успокаивал: сквозь него до утра тянуло чем-то горячим и смоляным.

Утренний серый свет просочился в окна незаметно, в абсолютной, душной тишине. Рука на автопилоте дёрнулась к тумбочке — за телефоном, чтобы проверить график и написать сиделке.

Экран не загорелся, потому что телефона не было. Как и сиделки.

Мама осталась одна в московской квартире, где без меня даже лекарства лежали по цветам и часам. И она никогда не узнает, куда я делась. От этой мысли стало пусто и холодно — той особой пустотой, которую не лечат ничем из моего арсенала.

Во дворец я явилась без приглашения, и сочувствовать моей внезапной смерти здесь точно никто не станет.

Ни телефона, ни кофе, ни даже зубной щётки. Я умылась ледяной водой из глиняного кувшина, пахнущей камнем, и впервые в жизни осознала, каким избалованным существом была ещё вчера.

Резкий, концентрированный запах горького миндаля ударил в нос без предупреждения.

Мозг выдал ассоциацию мгновенно: синильная кислота. Или местная дрянь, которая очень старалась притвориться чем-то безобидным и ароматным.

Я видела такое однажды — мужчину привезли с банкета после одного глотка из красивой бутылки. Не дожил до пересменки — быстро, необратимо, чисто.

Я села на кровати, сжав в кармане халата холодный серебряный буж — узкий урологический зонд, доехавший со мной из другого мира: так и лежал в кармане с последнего обхода.

Значит, завтракать мы сегодня не будем.

В империи, где каждый первый дракон способен испепелить тебя одним выдохом, высшее руководство травили обычной химией уровня «не нюхать, не пить, не спорить с токсикологом».

Никакого уважения к национальной самобытности.

Дверь тихо скрипнула. Вошла девочка лет шестнадцати — тихая, с опущенными глазами и узелком сухой ромашки у пояса. Поднос она держала обеими руками, неестественно прямо и напряжённо, словно несла приговор, который очень хочется уронить, но нельзя; края подрагивали — едва-едва, на самом краю заметности.

— Госпожа Свидетель. Меня зовут Мира.

Поднос опустился на край стола: вода, пресная лепёшка, какая-то серая размазня в плошке. Только тогда Мира решилась посмотреть на меня.

— Магистр Кезран тер-Холлис, — тихо произнесла она. — Придворный лекарь. Восемь лет лечит Его Величество.

— Что за человек? — Я перевела взгляд на еду, от которой по-прежнему тянуло горьким миндалём.

Мира запнулась, собираясь с мыслями.

— Высокий, худой. Глаза серые, мутные, как тухлая вода. Говорит ровно, тихо, будто заранее знает, где вы ошибётесь. От него пахнет аптечной полынью и застоявшимся воском. Этот запах вы ни с чем не перепутаете.

Что ж. Колоритненько.

Мира выдала мне ориентировку — короткую, точную, почти сестринскую: шрамы, запахи, мелкие особенности, по которым объект опознаётся раньше, чем успеет объяснить, что он «вообще-то просто мимо проходил». А значит, у неё уже был повод научиться узнавать Кезрана в коридоре — задолго до того, как он назовёт титул.

Я ещё раз скользнула взглядом по еде, потом по самой Мире. Девочка смотрела на завтрак без страха и без вины: что вручили, то и принесла, внутрь она не заглядывала.

Значит, не она. Значит, через неё.

Цифра «восемь лет» заставила меня внутренне подобраться. Тот же срок, день в день, отслужил и предыдущий Свидетель. А в случайности на новой работе я отвыкла верить ещё на стадии интернатуры.

Я закрыла глаза.

По обрывку разговора конвоя выходило, что к полудню государя ждёт двор. Семь часов на то, чтобы решить, делаю я что-нибудь или жду, когда Кезран сам решит за меня.

Кезран был быстрее.

К полудню меня вывели в зал.

Магистр Кезран обнаружился у самого трона: высокий, в тёмной мантии с серебряным шитьём по рукавам. Окружающие держали от него ту особую дистанцию, которую выслуживают многолетней привычкой смотреть на всех сверху вниз. Как завкафедрой на нерадивых интернов.

На мне был тот же халат, что и в тронном зале. На фоне сапфировых нитей фрейлин я выглядела как пациент в палате терапии. Что, если подумать, технически и было правдой.

Кезран приблизился к трону и с поклоном подал золотой кубок. Лицо спокойное — слишком спокойное для человека, который вчера проиграл у всех на глазах.

Иртан едва заметно вздрогнул.

На секунду его глаза вспыхнули. Зрачок — всего на одно дрожание — вытянулся по-драконьи. Это был взгляд загнанного зверя, который знает, что в кубке толчёное стекло, но протокол обязывает принять его под аплодисменты свиты.

Я шагнула чуть вперёд — так, чтобы быть в его прямой видимости.

Дерзость ни при чём — протокол выживания: пациента в острой фазе нужно держать в визуальном контакте с врачом, иначе он начинает принимать решения сам. Обычно плохие.

«Не пей», — одними губами, едва качнув головой.

Иртан перехватил мой знак. Его пальцы сжали золото — я увидела, как мягкий металл кубка чуть повело под драконьей хваткой. Он поднёс чашу к губам, замер на долю секунды, втягивая воздух, и медленно опустил руку.

Воздух в зале на одно дыхание стал суше, и в нём проступил запах горькой смолы и раскалённого камня. Я только сейчас поняла, чем тянуло ночью сквозь кедровый дух Покоев. Это был он.

— Благодарю, магистр. — Его низкий голос прозвучал обманчиво спокойно, но зал смолк весь и сразу — от трона до дверей. — Но сегодня я воздержусь: мой новый Свидетель настаивает на жёстком лечебном протоколе.

Придворные за моей спиной разом перестали дышать. Они ждали показательной казни, а получили смену медицинской верхушки. Неприятно, когда утренние развлечения идут не по расписанию.

Кезран даже не изменился в лице. Он лишь плавно склонил голову, пряча кисти рук в широких рукавах мантии, но веки на миг сузились, превращая серые глаза в две холодные щели.

— Режим, Ваше Величество? — тихо спросил он, переведя на меня тяжёлый взгляд.

Голос у магистра был как у тех мужчин, которые отлично выглядят на похоронах. Этот тип я узнавала с третьего курса.

Иртан посмотрел на меня в упор — как на человека, которому только что позволил остановить свою руку при всём дворе. Золотой блеск в его зрачках стал откровенно издевательским.

— Да, оказывается, традиционные методы нашей медицины несколько устарели. Правда, госпожа Свидетель?

— Абсолютно, Ваше Величество, — я ответила с самой вежливой и непроницаемой миной из своего арсенала. — Некоторые застарелые рецепты дают слишком высокую летальность.

Иртан больше и не пытался делать вид, будто моё слово здесь — случайность. И это меняло расклад для всех в