В первом ряду правого крыла, в десяти шагах от трона, стояла высокая женщина в глубоком винном платье. Красивая той холодной, выверенной красотой, которую растят как актив. Она не сводила с меня глаз — и смотрела не на незнакомку, а на ошибку, которую завтра придётся исправлять лично.

— Леди Эльвира тер-Кассан, — тихо подсказал гвардеец за плечом, перехватив мой взгляд. — Невеста Его Величества. Племянница канцлера Вирлана.

Чудно. Невеста императора, которому я при всём дворе только что запретила пить из кубка, поднесённого её дядей. За одно утро я нажила себе целую семью врагов в фиолетовом.

Эльвира улыбнулась мне одними губами — так улыбаются перед тем, как вычеркнуть строку. А потом перевела взгляд на Иртана.

И он, не глядя на невесту, едва заметно отодвинулся.

На полшага, на один градус холоднее. Жених, который от собственной невесты отодвигается, как от заражённого инструмента.

Интересно — почему?

ГЛАВА 3. ПЯТЬ МИНУТ

Из зала мы вышли вместе: Иртан коротко бросил гвардии «Свидетеля — за мной», стража расступилась без вопросов, а я пошла следом под взглядами всех, у кого во дворце имелись глаза и привычка пользоваться ими не по назначению.

В коридоре он свернул в узкий служебный пролёт без гобеленов и факелов. Крутая каменная лестница уходила вверх, в сырую тень. Я шла первой, чувствуя спиной его жар — сухой, плотный, слишком близкий для человека, который ещё пять минут назад изображал непрошибаемую государственную конструкцию.

На третьей ступеньке его рука легла на моё плечо — тяжёлая, направляющая. Даже сквозь халат от неё шёл нечеловеческий жар.

Пациент шёл на боли и упрямстве — плохая комбинация: такие не просят помощи и не предупреждают, когда кончаются.

На втором пролёте он вдруг застыл — и рука на плече остановила меня вместе с ним, коротко, как стоп-сигнал.

Снизу донеслись голоса. Негромкие, деловые — кто-то шёл по коридору прямо под лестницей. Искали не нас, просто шли, но Иртан замер, и я замерла вместе с ним, пока шаги не стихли.

Он не сказал ничего — просто тяжело опёрся свободной рукой о стену, и я увидела тонкую короткую дрожь в его пальцах: такие сначала держатся на упрямстве, а потом падают сразу.

Он тратил на меня последние силы. Прямо сейчас, на этих ступенях, зажимал зубами собственную боль, чтобы вывести из зала иномирную врачиху, которая сутки назад приказала ему снять штаны посреди коронации.

Час назад в том же зале он на холодный полушаг отодвинулся от собственной невесты — а теперь тратил последние силы, чтобы увести с глаз именно меня. Странный пациент. Я отметила это как симптом и пошла дальше.

Оборачиваться я не стала. За спиной он дышал тяжело, через силу — так дышат, когда не хотят, чтобы слабость заметили. Поэтому я и не обернулась: чтобы не заметить. Просто слушала его дыхание за плечом — глубокое, медленное, с тем длинным драконьим циклом, который человек физически не способен воспроизвести.

— Иди, — бросил он.

Мы поднялись наверх.

Площадка оказалась узкой каменной нишей с тремя окнами в человеческий рост: два витражных, среднее простое; сквозь него был виден служебный двор и чёрные ветки деревьев на вечернем небе.

Иртан прошёл мимо меня и сел прямо на каменный подоконник, прислонившись спиной к косяку. Расстегнул воротник одним резким движением. Чешуя под рубашкой послушно ушла под кожу — кроме одной упрямой пластины у ключицы, тёмной, похожей на обсидиановый скол размером с ноготь.

— Постой пять минут, — его голос упал на полтона, потеряв имперскую надменность. — Сюда они не сунутся.

У окна оказалось безопаснее: до Иртана два шага, до двери три, до здравого смысла — неизвестно сколько. Снизу долетал только редкий лай собак из псарни и стук сапог по двору — звуки нижнего этажа, где жизнь продолжалась без нас.

Машинально взялась за край занавески — просто чтобы занять дрожащие пальцы. Выгоревшая ткань пахла пылью и точь-в-точь напоминала ту, что висела на кухне в ординаторской: казённая, никому не нужная, вечная.

Поднимая взгляд, чтобы не смотреть на Иртана раньше времени, я зацепилась глазами за угол ниши — туда, где камень за подоконником был чуть темнее. На нём что-то было нацарапано: несколько коротких штрихов, почти медицинская шкала — пять, потом ещё три, потом длинная черта поперёк. Не дворцовая надпись. Рабочая метка человека, который здесь не молился и не скучал, а считал.

Я запомнила место. Если кто-то что-то считал в укромном углу, рано или поздно это окажется важнее всех красивых официальных версий.

Я отпустила ткань и опустилась на корточки у его колена.

Накрыла пальцами его запястье — туда, где под тонкой кожей бился пульс. Его кожа обжигала.

Градуса на полтора-два выше человеческой нормы. Для дракона, может, и норма — но кожа сухая, ни капли испарины, и вот это мне уже не нравилось.

Два пальца на запястье считали пульс: медленный, тяжёлый. Отличный кейс для статьи в медицинский журнал — если бы мне было кому её отправить.

Я сосредоточилась на этой мысли. В любой непонятной ситуации — сначала осмотр и факты; так меня учили, так я и держалась.

А то, что под озоном было что-то ещё — тёплое, живое и совершенно неуместное для карты пациента, — я предпочла списать на жар и не заносить никуда.

Свободной рукой я случайно задела край рубашки у ворота и мазнула тыльной стороной ладони по тёмной пластине у ключицы. Она отозвалась сухим жаром — живым, не металлическим, как нагретый камень, что долго пролежал на солнце.

Я не убрала руку: официально фиксировала температуру, неофициально собирала волю в стерильный пакет и пыталась не думать, что дракон под моими пальцами дышит тише, чем минуту назад.

Он не открывал глаз. Я не двигалась.

Между нами была только пыльная тишина площадки и сад внизу, размытый сумерками, как через марлю. Я слушала пульс с этим тяжёлым, нездешним ритмом. Драконья кровь шла медленно и весомо, и моя рука этот ритм принимала.

Внутри у меня, если честно, шёл консилиум из паники, стыда и того, что я называю профессиональным интересом, — когда не хочу признавать, что это что-то другое.

Я сидела на корточках у колена императора-дракона в заброшенной каменной нише, считала его медленный тяжёлый пульс и понятия не имела, доживу ли до утра: документов нет, телефона нет, и ни один человек на свете не знает, где я сейчас.

В наличии: початая пачка перчаток, серебряный буж, который я зачем-то таскала в кармане,