– искусно притворяющимся самозванцем. Многие воспринимали его как закоренелого нациста, пытающегося одурачить швейцарцев и союзников»[59]. Он вел себя как клоун или как напыщенный пустослов, который никак не может быть замешан в незаконной деятельности. В этом отчасти природном, а отчасти сконструированном образе Гизевиус блестяще работал на формирующуюся оппозицию. Он стал антинацистским тайным агентом и одним из самых близких друзей Остера.

Хотя в своих мемуарах Гизевиус утверждал иное, он начинал карьеру как сторонник национал-социализма. До прихода Гитлера к власти он был студенческим лидером и охотно поддержал новое правительство. Получив желанную должность в прусской полиции, Гизевиус с помощью уловок и манипуляций поднялся по служебной лестнице. Уже через несколько месяцев его перевели в штаб-квартиру гестапо в Берлине. Однако неспокойный характер и склонность к интригам не способствовали его популярности во влиятельных кругах, и он быстро нажил себе врагов в гестапо и не только. Понемногу его власть начала ослабевать. Решающий удар по ней нанесли в 1934 г., когда руководитель гестапо приказал перевести его на незначительную должность в прусском Министерстве внутренних дел.

Постепенно Гизевиус превратился в абсолютного противника нацистского режима. Ненависть, которую он испытывал к задвинувшим его руководителям гестапо, перекинулась на СС, Гиммлера и, наконец, самого фюрера. Вопреки распространенному мнению, он действовал не как простой эгоист и оппортунист: будучи сотрудником гестапо, он оказался посвящен в масштабы нацистского террора, и его беспокоило преследование евреев и инакомыслящих священнослужителей. Остер, который познакомился с ним в период его работы в гестапо, добился его перевода в абвер в качестве особого специалиста (зондерфюрера). Гизевиус использовал новую должность и связи в полицейской верхушке, чтобы снабжать Остера секретной информацией изнутри системы. С этого момента он стал важным членом круга Остера и разработал радикальную оппозиционную теорию: нацистский режим необходимо уничтожить любыми средствами, и если для этого придется прибегнуть к насилию и убийству, то так тому и быть. «Один приятель описывал его как гангстера, сражающегося за правое дело, – пишут Лакёр и Брайтман. – Очень эгоцентричный и с огромной тягой к конспирации, которая заставляла его плести заговоры не только против нацистов, но иногда и против своих»[60]. Вполне возможно, что именно через Гизевиуса Остер познакомился с третьей ключевой фигурой – бывшим бургомистром Лейпцига Карлом Фридрихом Гёрделером.

Гёрделер не обладал ни хитроумием и лоском Остера, ни склонностью к интригам и манипуляциям Гизевиуса. Седые волосы, высокий рост, раздражающая склонность к проповедям – он производил впечатление лишенного чувства юмора чиновника, душой и сердцем привязанного к государственному порядку. Кажется, что подобная личность несовместима с оппозиционной деятельностью. И тем не менее он прошел весь путь от неохотного сотрудничества с Гитлером до бескомпромиссного сопротивления. Для многих высокопоставленных гражданских и военных лиц он стал олицетворением Сопротивления. Что же могло сподвигнуть столь добропорядочного человека так решительно переступить черту?

Гёрделер родился в Шнайдемюле, деревне в тогдашней германской провинции Позен (территория современной Польши). Получив юридическое и экономическое образование, он провел Первую мировую войну офицером в запасе, затем сделал успешную карьеру в муниципальном управлении, поработав в нескольких городах, включая Кёнигсберг. В 1931 г. он достиг вершины карьеры, заняв одновременно посты бургомистра Лейпцига и рейхскомиссара по ценам. В бурные годы, предшествовавшие приходу нацистов к власти, президент Гинденбург даже подумывал назначить его канцлером.

Гёрделер отдал городу Лейпцигу массу сил и внимания. Его считали добросовестным бургомистром с авторитарными наклонностями. В 1933 г. он поддержал приход Гитлера к власти и добровольно сотрудничал с новым правительством, хотя его отношения с местными нацистами были шаткими. Конфликты возникали, например, из-за отказа Гёрделера вывесить флаг со свастикой над ратушей или переименовать улицы с «еврейскими» названиями. Он испытывал предубеждение против немецких евреев, но (как рассказала его дочь автору этой книги) поддерживал «чистый» антисемитизм Нюрнбергских законов[61], поскольку считал, что они удержат партийных «радикалов» от антисемитского насилия. Уже в апреле 1933 г., протестуя против бойкота еврейских магазинов, он «отправился в официальном костюме в еврейский квартал своего города, чтобы защитить евреев и их бизнес, и задействовал городскую полицию для освобождения евреев, которых задержали и избили штурмовики СА»[62].

Однако шаг за шагом нацисты из городского совета подтачивали положение Гёрделера. Нацистское антисемитское законодательство (например, запрет евреям пользоваться общественными бассейнами и банями) распространялось и на Лейпциг, и, по-видимому под давлением заместителя бургомистра Хааке, Гёрделер был вынужден поддержать этот акт[63]. Его также беспокоили гонения на церковь, агрессивная внешняя политика и безответственная, на его взгляд, налоговая политика. Бургомистр, власть которого ускользала, все сильнее ожесточался.

В 1936 г. Гёрделер подошел к точке невозврата. Американский историк Гарольд Дойч, тогда еще молодой журналист, вспоминал об одной из встреч в кабинете Гёрделера:

[Гёрделер ответил:] «Сегодня в Германии в первую очередь необходимо возродить элементарную честность и порядочность». После этого он перечислял своему удивленному собеседнику факты беззакония и произвола со стороны нацистского режима и целый перечень того, что, по его мнению, было незаконным, безнравственным и совершенно непотребным в тех порядках, которые существовали в гитлеровской Германии. При этом он упоминал и те проблемы, которые лично у него существовали в отношениях с нацистами. Провожая в конце беседы гостя до дверей, он показывал ему видный из окна его кабинета памятник Мендельсону, который стоял напротив здания городской ратуши. «Вот одна из моих проблем, – говорил он. – Эти коричневорубашечники добиваются от меня согласия на снос памятника. Но если они его хоть пальцем тронут, я немедленно подам в отставку»[64].

У многих будущих участников Сопротивления были свои последние рубежи. Для Гёрделера делом принципа оказался памятник. Он считал себя истинным защитником немецкой культуры, и ему претило пренебрежительное отношение национал-социалистов к тем традициям, которыми он дорожил. Но и для местных нацистских лидеров этот памятник также превратился в дело принципа. В конце концов, сколько еще партия должна терпеть бургомистра, который отвергает основы ее политики, особенно в «еврейском вопросе»? Члены городского совета даже жаловались на жену Гёрделера, «которая во всем городе известна как любительница евреев и не стыдится ездить на служебном автомобиле в еврейские магазины за покупками»[65]. Заместитель бургомистра Хааке писал властям, что Гёрделеру чужды практически все аспекты национал-социалистической идеологии. В частности, он не может понять ненависти партии к немецким евреям:

Ситуация с памятником Мендельсону четко отражает подход доктора Гёрделера к еврейскому вопросу. Как следует из моего письма, Гёрделер создавал огромные сложности каждый раз, когда необходимо было изменить еврейское наименование улицы. Даже если сейчас он использует памятник как предлог для отставки, я искренне убежден, что причины [этого шага] гораздо глубже… Он понял,