том числе двух высокопоставленных должностных лиц: бывшего рейхсканцлера генерала Курта фон Шлейхера и офицера разведки генерал-майора Фердинанда фон Бредова. Впрочем, это не помешало армейскому руководству отпраздновать победу, а два главных военачальника страны – главнокомандующий генерал Вернер фон Фрич и начальник Генерального штаба генерал Людвиг Бек – даже не попытались выразить протест. Победа армии, конечно, являлась иллюзорной. Когда СА потеряла влияние, главной боевой организацией Национал-социалистической партии стали войска СС. Они были лучше организованы и в долгосрочной перспективе представляли собой гораздо бо́льшую угрозу для армии.

Чтобы продемонстрировать благодарность за уничтожение конкурентов из СА, некоторые генералы во главе с министром обороны Бломбергом предложили, чтобы отныне каждый солдат присягал на верность не только нации и рейху, но и лично Гитлеру. (С 1934 г. Гитлер занимал одновременно посты канцлера и президента и именовался просто фюрером, то есть вождем.) Так и сделали: «Именем Бога я приношу священную клятву беспрекословно подчиняться Адольфу Гитлеру, фюреру германского рейха и народа и Верховному главнокомандующему вермахта. Как храбрый солдат, я буду готов в любой момент отдать за эту клятву свою жизнь»[35].

Пронацистский сдвиг начался и в среде рабочего класса, который традиционно являлся главной опорой Социал-демократической и Коммунистической партий. Увеличение государственных расходов, грандиозные госпроекты и перевооружение привели к существенному снижению безработицы. Хотя забастовки запретили, а реальная заработная плата не росла, голодающих в стране было мало, в отличие от последних лет Веймарской республики[36]. Национал-социалистическое объединение «Сила через радость» (Kraft durch Freude), занимавшееся вопросами досуга населения, организовывало отпуска, экскурсии, спортивные и культурные мероприятия для рабочих и государственных служащих. Набирающая силу пропагандистская машина распространяла нацистскую доктрину в школах, университетах, на рабочих местах, в журналах и кинотеатрах. Многие ей подчинялись. В своих мемуарах Себастьян Хафнер так описывал эти соблазны:

Людей отвлекали и занимали – шел непрекращающийся хоровод праздников, посвящений и национальных торжеств… Марши и фейерверки, оркестры, барабаны и флаги над всей Германией; Гитлер, ревущий из тысяч репродукторов, клятвы и обеты… Чудовищная пустота и бессмыслица этих не прекращающихся ни на миг торжеств, разумеется, не входила в планы устроителей. Население нужно было приучить праздновать и «национально возрождаться», хотя бы оно и не видело для этого никаких оснований. Для всеобщего ликования хватало и того, что людей, не желавших принимать в нем участие, – т-с-с! – ежедневно и еженощно садистски пытали и забивали насмерть железными прутьями[37].

Счастливому и сплоченному немецкому народу противостоял «еврей», вечная черная овца для Национал-социалистической партии. Относительно непопулярное еврейское меньшинство преподносилось как враг, против которого должна объединиться новообразованная нация. Однако здесь с самого начала не все шло гладко. Например, несмотря на настойчивую пропаганду со стороны правительства и местных органов нацистской партии, общество не слишком активно участвовало в антиеврейском бойкоте, объявленном 1 апреля 1933 г.[38]

Тем не менее влияние антиеврейской пропаганды, катализировавшей уже имевшиеся антисемитские настроения, росло, особенно среди молодого поколения. По сути, это стало неотъемлемой частью «духовного единения» коллектива, сформированного режимом. Себастьян Хафнер, который в то время встречался с еврейской девушкой, вспоминал, что в день бойкота они отправились с нею гулять в лес под Берлином. По пути они встретили несколько групп школьников, сопровождаемых учителями:

Каждый класс, проходя мимо нас с Чарли, дружно поворачивал головы в нашу сторону и радостными мальчишескими голосами выкрикивал будто праздничное приветствие: «Juda, verrecke!» Может быть, это касалось не нас? Я не похож на еврея, у Чарли тоже внешность не характерно еврейская. Может быть, это новая, симпатичная такая форма приветствия?.. Вот так я и сидел на весеннем холмике, обнимая маленькую, нежную, прекрасную девушку, целовал ее, а мимо топали бодрые, спортивные мальчики и громко требовали, чтобы мы сдохли[39].

В этих условиях мало кто из оппозиционеров осмеливался продолжать протестовать, а многих из тех, кто продолжил, смели с дороги. За первые полтора года после захвата власти молодчики из СА повадились похищать «ненадежных людей» и забивать их до смерти в пыточных подвалах. После обезглавливания СА в июне 1934 г. этот бессистемный, неорганизованный террор стал куда эффективнее под руководством СС. В Германии появилось более 50 концентрационных лагерей, в которых содержались сотни тысяч немцев. Конечно, сюда попадали не только борцы Сопротивления. Бо́льшую часть составляли те, кто рискнул публично критиковать правительство или даже (в некоторых случаях) просто отпустил шуточку про Гитлера. За колючей проволокой узников ждал голод и изнурительный ежедневный труд. Любое нарушение правил могло повлечь смерть, и многие из попавших в лагерь так и остались за его электрическим ограждением. Популярная частушка гласила: Lieber Gott, Mach mich stumm, / dass ich nicht nach Dachau kumm («Боже, сделай меня немым, / чтоб я в Дахау не попал»)[40].

Но и вне концлагерей противники режима жили в изоляции и постоянном страхе. Даже если им удавалось избежать ареста, их могли без всяких оснований уволить. Длинная рука государства грозила в любой момент дотянуться до них, их семей и друзей. Никому нельзя было доверять. Любой человек, даже самый близкий, мог оказаться осведомителем Государственной тайной полиции, известной под сокращенным названием «гестапо». На самом деле профессиональных агентов гестапо насчитывалось сравнительно немного – гораздо меньше, чем казалось современникам[41]. Большинство информаторов были обычными людьми, снабжавшими гестапо сведениями по доброй воле: дети, которым промывали мозги в школе или на собраниях гитлерюгенда, соседи, друзья и коллеги. Эти осведомители руководствовались не только идеологией (хотя она, конечно, имела значение), но и личной выгодой. Благосклонность властей могла иметь приятные последствия, например продвижение по службе, что, в свою очередь, могло облегчить доступ к высокому начальству.

Но такая картина неполна. Противники режима не были просто пассивными жертвами. На самом деле многие из них отличались смелостью, решительностью и самоотверженностью. Сразу же после катастрофы 1933 г. социал-демократические и коммунистические группы начали создавать ячейки Сопротивления в жилых кварталах, клубах и на заводах на базе старых партийных сетей. Многие из этих групп распространяли собственную пропаганду посредством листовок, газет и других видов подпольных СМИ, координируемых как изнутри, так и снаружи – лидерами, высланными из страны. Коммунисты в особенности пытались вести хорошо организованную подпольную деятельность в стиле большевиков. Однако, по словам Петера Хоффманна, к 1935 г. «период широкомасштабной подпольной деятельности закончился. Гестапо ликвидировало все организации»[42]. К этому году большинство активных членов и лидеров с таким трудом выстроенных коммунистических сетей были в концентрационных лагерях, высланы из страны или мертвы.

Причина заключалась не в глупости или недостатке опыта, а в самой структуре их организации. Коммунисты, веря в действие масс и народное сопротивление, стремились