еще сокрыто и что не могло выйти наружу, но та любовь народа, то влияние, что он получил, делали его сильным и счастливым.

Таш собрал офицеров Мун, Бэй и Тэнси, и они освободили провинцию Шун. В провинцию Чжан вошли с боем. Власть вернулась Долине и Дому Следствия, но впереди провинцию ждут лишения. Народ в Чжан не поддерживал решения Столетнего, и пока этот вопрос был отложен до личной встречи всех Глав Следствия.

Каждый раз, когда Таш казнил или убивал, он понимал, что делал это во благо. Таш передал управление следующему по старшинству, им стал Тож, чему были многие не рады, но Таш сказал, что старое управление и Тет часто ошибались, что и привело к мятежам. Новое управление должно быть внимательным и молодым.

Тим ходил обиженный, что всем нашлось новое дело, но Таш поставил его секретарем, и с этих пор парень перестал смотреть с завистью на мечи офицеров. Забросив дубинку, он следил за отправкой корреспонденции.

Письмо с приглашением во дворец прилетело, как и обещал Дэниел, после того как Таш подавил восстание и временно занял должность Дэниела. Столетний лично пригласил его. Таш не написал в письме, что приедет с новым Оракулом, решив сообщить об этом во дворце. Таш вообще не хотел отдавать Тин, она принадлежала только ему.

Единственное, что осталось для Таша нерешенным, – это поступки Тева и его последние слова. Таш не понимал, почему Тев не просил о встрече, почему молчал на допросах. Ему не казалось странным, что родители оборвали всякую связь с ним, но Тев?

Таш знал, что то, что сказал дядя в конце, было правдой и он любил его. Таш смотрел на закат и думал, что же значат его слова про неочевидные ответы? Потом долго изучал дела Тета, обдумывал все то зло, что причинил Тев, но не находил единственного. Мотива. Зачем было создавать такое движение? Ведь ясно, что восстание временно и его мощь не будет больше власти Долины.

Все это не было похоже на дядю. Он всегда объяснял свои поступки. Таш достал трубку дяди, которую хранил с того дня, как Тев оставил его лежать на полу Дома Следствия и пошел убивать Тета.

Высыпал в руку табак, затем засунул его в чашу и прижал пальцем. Раскуривая трубку, он смотрел на последние лучи осеннего солнца. Ташу всегда казалось, что каждый закат отличается от предыдущего, но этот напомнил ему тот день, когда он нашел тайник Тева и понял, что дядя убил родителей Тин.

Таш вновь коснулся губами трубки, вдыхая немного кисловатый аромат листьев, как вдруг с шумом бросил ее на стол и поднялся. Его пронзила мысль о том, что тайник все еще мог оставаться в доме дяди. А что, если Тев намекал на него, когда говорил про расследование?

Таш спустился по лестнице, ему кланялись офицеры, следователи. Тож поспешил было следом, но Таш приказал ему остаться. Улицы все еще были под усиленным патрулем, но жители постепенно привыкли и к такой жизни. Торговцы вновь развернули свои ларьки, а дети играли и бегали по улицам, не обращая внимания на вооруженных офицеров.

Войдя в дом, Таш не задумываясь направился к спальне. Дом уцелел, как и все строения в северной части провинции.

Нажав на половицу, Таш сдвинул ее. Внутри лежало одно письмо. Трясущимися пальцами он схватил его и начал читать.

В каждой провинции Таша чествовали как героя. Но он велел не останавливаться по пути. На протяжении всей дороги он держал в руках письмо. И даже когда просыпался от качки и ужасов, когда лицо Тин являлось ему во сне, хватал листок и жадно принимался его перечитывать. Слова, написанные Тевом, успокаивали его.

Тин сидела рядом и не сводила с него взгляда. Таш видел, что она смотрит иначе, и сначала считал причиной казнь, но потом понял, что она выжидает. Тин видела письмо и то, как Таш сжимал его, но не задавала никаких вопросов. Почему-то Ташу казалось, что она догадывается, кто он, а может, уже видела это.

Когда Дворец Совершенства появился в окне – Таш поджег письмо.

Лестница перед дворцом сияла золотым блеском, ослепляя единственный глаз. Таш поправил черную повязку на месте второго и, сняв фуражку, стал пониматься.

На всем протяжении их пути офицеры сгибались в поклоне, признавая в Таше нового Главного Следователя Долины. Хоть его еще и не избрали официально.

Таш не видел их лиц, но знал, что все они будут теперь слушаться его. Офицеры и Следователи всех провинций. Теперь он их Глава.

Цветы, что летели из рук жителей, белыми и розовыми лепестками сыпались под ноги Таша. В провинции Эндов было так мало жителей, что сперва он не поверил этому. Но их худые белые лица были полны счастья и благодарности, и это успокаивало.

На втором подъеме Таша и Тин ждал невысокий лысый мужчина. Он улыбнулся самой широкой улыбкой, какую Таш когда-либо видел. Человек со слезами на глазах взирал на Таша и качал головой, прикладывая руки к груди.

Последний пролет лестницы. Прохладный ветер овевал волосы Таша, принося ощущение дурманящей свободы. Тин шла под руку со слугой, он бережно хлопал ее по ладони, узнав туманный взгляд Оракула.

Последний шаг отозвался в груди трепетом. Впереди стоял он. Столетний. Его отец. Таш слишком долго представлял эту встречу и думал, что скажет ему. Но стоило Ташу поднять взгляд, как Столетний отшатнулся и схватился за грудь.

Слов не требовалось. Эти глаза Столетний узнал бы всегда. Он отклонился, словно его что-то сбило с ног, и Таш ловко подставил руку.

– Не трогай меня! – Свистящий звук изо рта старца вырвался с клубами дыма. Кожа сначала залоснилась, а затем принялась опадать.

– Охрана! – Столетний пытался закричать громко, но прикосновение Таша вызвало боль.

– Ты… Ты!

– Да, это я, – произнес Таш и незаметно для охраны заключил Столетнего в объятия. Небольшой клинок мягко вошел в плоть, рукоятка разгорелась и должна была обжечь руку Таша, но он ощутил лишь небывалую силу, что сквозь лезвие перетекала из тела немощного мужчины в его.

Вытащив кинжал, Таш отступил, а тело Столетнего тут же подхватил Альбард. Таш боялся, что будет кровь, что охрана нападет на него. Но, к его удивлению, никакого следа от кинжала не было, рана затянулась. Глаз под повязкой зачесался, и Таш скинул мешавшую ткань. Он повернулся к Тин и увидел ее двумя глазами. Тин шагнула навстречу и проговорила:

– Я, именуемая Оракулом Долины, видящая границы этого и другого мира, глаза