— Ветер уже унялся, — возразила Надишь. — По ночам он всегда утихает.

— Как уж вы его называете?

— Машибаж.

— «Беда», — перевел Ясень. — Подходящее название. Всю страну стоило бы так назвать.

Это было несколько оскорбительное замечание, и все же отчасти Надишь была с ним согласна. Накануне она проведала Ками (Шариф, промотав все деньги, снова уехал на заработки) и сегодня намеревалась сделать это снова. Ками больше не жаловалась на тошноту и выглядела достаточно бодрой, и все же Надишь не понравилось ее состояние. Прижав платье ладонями так, чтобы ткань натянулась на теле, Ками похвасталась животом, который действительно подрос и уже становился заметен, однако это был единственный момент, когда в ее глазах вспыхнули радостные искорки. Да и вес, потерянный при токсикозе, не возвратился полностью — она все еще являлась обладательницей тоненьких ручек и впалых скул. Надишь решила подкормить ее, пока есть такая возможность. Вынести из больницы порцию еды, переложив ее в стеклянную банку, не представляло никакой сложности.

В пятницу машибаж возобновился, но если накануне все только его и обсуждали, проклиная по-всякому, то теперь ему пришлось уступить первенство чему-то еще более неприятному. В морг при больнице поступило тело фармацевта. Скорее всего, это была, как и прежде, случайная жертва, выбранная исключительно по цвету кожи, и все же смерть кого-то, кто работал в смежной области и носил такой же белый медицинский халат, произвела на врачей сильное впечатление.

По несчастливому совпадению, в этот же день в больницу пришли техники. Они установили новую массивную входную дверь и начали менять решетки на окнах, заменяя старые и хлипкие на более прочные, с тяжелыми навесными замками. Казалось бы — все эти мероприятия, направленные на повышение безопасности, должны были снизить тревожность персонала, однако же оказали противоположный эффект — лишь лишний раз напомнили, что в Кшаане со всех сторон ожидай неприятностей. Пылевая завеса за окном тоже не способствовала успокоению нервов, и после полудня Ясеню пришлось отлучиться для срочной беседы со взвинченным донельзя терапевтом.

— Ладно, справимся, — вздохнул Ясень по возвращении. — Терапевтов у нас несколько.

Вот только не прошло и пары часов, как в кабинет влетел единственный на всю больницу кардиолог и, отдуваясь, прорычал:

— Хватит с меня, я уезжаю. Последнее, чего я хочу, так это умереть здесь, среди песков и выжженной земли, на которой даже трава не растет.

— Мы все однажды умрем, — немедленно возразил Ясень. — Почему бы не попытаться принести максимум пользы, пока мы еще живы?

— У тебя очень своеобразное видение, — заявил кардиолог. — И порой тебе даже удается внушить его кому-то еще. Я не один из них.

Дверь за кардиологом захлопнулась, давая понять, что этот разговор закончен и последующих не будет. Ясень сел за свой стол, снял очки и уставился в пространство, предоставив себе минуту, чтобы справиться с очередным потрясением.

— Кажется, мне самому скоро понадобится кардиолог. Но его у нас больше нет… — резюмировал он по итогу.

Ко всему прочему беглый кардиолог должен был дежурить в выходные, однако теперь не намеревался это делать, так что Ясеню пришлось выйти на замену. Горюя об испорченных выходных, Надишь снова решила составить ему компанию.

— Этот пункт в контракте, что позволяет им улизнуть, просто сославшись на психологические проблемы — даже без подтверждающей справки от психиатра, фактически элиминирует всю силу договора, — жаловался ей Ясень в ночь на воскресенье. К тому моменту они вытащили у ребенка инородный предмет из уха, обезболили старичка с сильнейшей кишечной коликой и сделали множество других вещей, к хирургии не имеющих никакого отношения. — Будь моя воля, я бы его вычеркнул. Вызвался год работать — вот год и отработай. Однако же право сотрудников на бегство установлено нашим правительством и на отмену они не пойдут.

— Почему же? — заинтересовалась Надишь. — Из-за того самого заклятия, о котором ты мне говорил? Неужели ровеннцы действительно становятся настолько хрупкими на чужбине, что их просто боятся удерживать?

— Не знаю, — пожал плечами Ясень. — Я-то что угодно могу выдержать.

— Кроме одиночества и воздержания, — поправила Надишь.

— Точно. Ненавижу одиночество и воздержание.

В какой-то момент они вдруг обнаружили себя неистово целующимися в перевязочной. В нормальном состоянии Надишь сочла бы такое поведение откровенно идиотским, ведь вероятность того, что кто-то объявится в течение ближайших трех минут и позовет их к очередному пациенту, лишь чуть-чуть не дотягивала до ста процентов, но под влиянием возбуждения весь ее здравый смысл куда-то испарялся и она уже была готова предложить Ясеню забаррикадировать дверь стулом и продолжить.

Все же Ясень нашел в себе силы отстраниться.

— В следующую субботу, — пообещал он. — Ты приедешь ко мне… мы запремся от всего мира… и я займусь тобой.

— Да, в субботу… — пробормотала Надишь, с трудом преодолев порыв снова прижаться к нему. Ей было так тоскливо, что хоть плачь. Казалось бы, они целыми днями вместе в больнице, а на деле у них и пяти минут нет друг для друга.

Оставался пустяк — всего-то дожить до следующей субботы.

* * *

У Ясеня не было возможности самостоятельно подыскать нового кардиолога в Ровенне, а потому он приложил все силы на то, чтобы заставить главного врача сделать это, ежедневно бомбардируя его звонками. Психическая атака оказалась действенной, и уже к четвергу Ясеня уведомили, что кардиолог не только найден, но даже согласен вылететь в Кшаан в начале апреля.

Впрочем, на этом проблемы с персоналом не закончились. Теперь психологическое недомогание ощутила инфекционист. Можно было подумать, что по больнице снова распространяется затрагивающий только ровеннцев вирус, на этот раз с симптоматикой в виде тревожности и депрессии.

Разговор с инфекционистом затянулся дольше обычного, и все же по возвращении Ясень был доволен собой.

— Успешно.

— Что ты сделал? — нахмурилась Надишь, рассматривая след от губной помады у него на щеке. Опять. — Предложил ей себя?

— Я бы и на это согласился, лишь бы она не увольнялась, — с обескураживающей прямотой признался Ясень.

— Сотри уже помаду, — гневно бросила Надишь. Эта развратная докторша не нравилась ей все больше. — Кто в здравом уме станет носить этот оттенок или лезть к тебе с поцелуями, Ясень?

— Разве что ты или инфекционист.

— Я ушла обедать, — заявила Надишь.

Она тоже чувствовала себя психологически нестабильной, но, в отличие от ровеннцев, это не давало ей никаких преференций. На кухне она взяла себе тарелку с рисом и мясом в томатном соусе, после чего отправилась в обеденную комнату, где включила электрический чайник, уселась за столик и попыталась есть — что не так-то просто, когда зубы клацают