— Не напрямую. Но он сказал — не убивать тебя на подходах, если это возможно. Он хочет, чтобы ты дошёл до него живым. Что он собирается делать потом — этого я не знаю.

Пит обдумал эту информацию. Сноу хотел поговорить с ним — это было неожиданно и тревожно. Люди вроде Сноу не разговаривали с теми, кого считали угрозой, они их устраняли. Если президент хотел беседы, значит, у него была какая-то цель, какой-то план, который Пит пока не понимал.

— Ловушка? — спросил он вслух.

— Возможно. Вероятно. Сноу никогда ничего не делает без расчёта, — Крейг помолчал, потом добавил: — Но я скажу тебе одно — если у кого-то и есть шанс убить его, то это ты. Я видел много убийц за свою жизнь, Мелларк. Профессионалов, фанатиков, отчаявшихся. Ты — другой. В тебе есть что-то, чего нет в остальных. Что-то, что делает тебя... опасным на уровне, который я не могу объяснить.

— Я просто хочу, чтобы это закончилось, — сказал Пит, и сам удивился тому, насколько усталым прозвучал его голос.

— Я знаю, — Крейг кивнул. — Поэтому я помогаю тебе. Не потому, что боюсь смерти — я уже мёртв, просто моё тело ещё не получило уведомление. И не потому, что надеюсь на прощение — для меня его нет, ни в этом мире, ни в любом другом. Я помогаю тебе, потому что хочу, чтобы моя смерть хоть что-то значила. Чтобы последнее, что я сделаю в своей жизни — было правильным.

Он замолчал, и Пит видел, как старый солдат борется с очередным приступом кашля, сдерживая его усилием воли.

— У Лиры были карие глаза, — сказал Крейг вдруг, и его голос дрогнул впервые за весь разговор. — С золотыми искрами у зрачка. Она хотела стать художницей. Рисовала цветы, которых никогда не видела — придумывала их из головы, создавала целые сады на бумаге. Она верила, что мир может быть красивым, если очень захотеть.

Он поднял глаза на Пита:

— Убей его. Убей Сноу. Не ради меня, не ради моей дочери — ради всех тех, кто ещё жив и кто заслуживает мира, в котором детей не убивают ради развлечения.

Пит смотрел на него — на старого солдата, который провёл жизнь, служа тирану, который потерял дочь и душу, и который теперь сидел перед своей смертью с единственным желанием — чтобы эта смерть искупила хотя бы частицу того, что он сделал.

— Я убью его, — сказал Пит. — Это я тебе обещаю.

— Спасибо, — Крейг выдохнул это слово как молитву. — Тогда я готов.

— А теперь, я должен тебя убить.

— Я знаю.

— Но я сделаю это быстро. Ты заслужил хотя бы это — за правду и за Лиру.

Крейг кивнул и закрыл глаза:

— Передай ей... вряд ли я попаду к ней, но у тебя еще есть шанс… если увидишь её там... передай, что папа просит прощения.

Пит поднял правый Вайпер и выстрелил — один раз, в лоб, быстро и чисто, как обещал.

Генерал Антониус Крейг, командир Преторианской гвардии, двадцать лет службы президенту Сноу, отец Лиры, которая рисовала цветы и верила в красоту мира — откинулся в кресле и замер, и на его лице был покой, которого он не знал двадцать лет.

***

Пит стоял в конференц-зале, окружённый телами, и думал о том, что узнал.

Сноу был не здесь, а в бункере под горой, в двадцати километрах от города. Туннель, который вёл туда, охранялся пятьюдесятью элитными солдатами и автоматическими турелями. У него было четыре часа, прежде чем код доступа сменится.

Это было безумие. Это было самоубийство. Это было именно то, чем он занимался последние несколько дней.

Он перезарядил оба пистолета — магазины всё ещё были почти полные, он потратил меньше двадцати патронов на весь бой — и направился к двери.

За дверью был коридор, и в коридоре уже были люди — охранники, которые услышали приглушённые хлопки и бежали к конференц-залу, чтобы узнать, что случилось.

Пит вышел им навстречу, и мир снова замедлился, превращаясь в серию стоп-кадров, в которых он был единственным, кто двигался с нормальной скоростью.

Первые двое умерли, даже не поняв, что происходит — они ещё бежали, их ноги ещё отталкивались от мраморного пола, когда пули нашли их, один-два, один-два, как метроном, и они падали, кувыркаясь по инерции, которую набрали при жизни. Третий успел вскрикнуть — короткий, оборванный звук — но его пистолет ещё был в кобуре, когда Вайпер нашёл его грудь, потом голову, и крик превратился в бульканье, а потом в тишину.

Четвёртый и пятый открыли огонь — наконец-то, думал Пит, наконец-то кто-то, кто хоть немного соображает — и он ушёл в перекат, чувствуя, как воздух над ним разрывается от пуль, которые впились в стену там, где он был долю секунды назад. Перекат перешёл в скольжение на одном колене, руки поднялись как по команде, и оба Вайпера заговорили одновременно — синхронно, гармонично, как два голоса в дуэте — и четвёртый охранник отлетел к стене с тремя дырами в груди, а пятый — с двумя в голове, потому что он был в шлеме, и Пит не стал рисковать.

Он поднялся одним текучим движением, словно вода, принимающая вертикальную форму, и продолжил путь по коридору, который теперь был галереей смерти, музеем его работы.

Шестой охранник выскочил из-за угла — слишком быстро, слишком неосторожно — и получил две пули в грудь прежде, чем успел поднять оружие, и ещё одну в голову, когда падал, потому что Пит не оставлял работу незаконченной.

Седьмой был умнее — он прятался за колонной, высовывался только чтобы выстрелить, и Пит уважал это, уважал профессионализм, но уважение не мешало ему считать секунды между выстрелами, определять ритм, и когда охранник высунулся в следующий раз — ровно через две секунды, как и в прошлые разы — пуля уже ждала его, летя навстречу, и они встретились ровно там, где должны были встретиться.

Восьмой попытался договориться — «Стой, мы можем...» — и Пит почти пожалел его, потому что слова были оружием слабых, а он уже давно не был слабым.

Он менял магазины на ходу, не останавливаясь, не теряя темпа — правая рука выбрасывала пустой, левая доставала полный из кармана, щелчок, и снова готов — и пустые обоймы падали на мрамор, звеня