яд, которым Сноу травит своих врагов... видимо, часть его попадала и в меня.

Пит смотрел на него, пытаясь понять — это уловка, попытка выиграть время, или генерал действительно говорит правду?

— Ты хочешь, чтобы я тебя пожалел?

— Нет, — Крейг покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталую иронию. — Я хочу, чтобы ты понял, почему я собираюсь ответить на твои вопросы.

Он снова закашлялся, и этот приступ длился дольше — секунд десять, может пятнадцать, в течение которых Пит просто стоял и ждал, не опуская оружия, но и не стреляя.

— Я служу Сноу двадцать лет, — сказал Крейг, когда кашель утих. — Двадцать лет я выполнял его приказы. Подавлял восстания. Пытал людей, которые осмеливались говорить против режима. Убивал детей — не на аренах, нет, там это делают другие, а в дистриктах, когда нужно было преподать урок непокорным родителям.

Он говорил спокойно, без эмоций, словно зачитывал список покупок.

— Я делал всё это, потому что верил, что это необходимо. Что порядок важнее справедливости. Что Панем выживет только под железной рукой, и что Сноу — тот человек, который способен эту руку обеспечить.

— А теперь?

— А теперь я умираю, — Крейг усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — И когда смерть стоит так близко, начинаешь видеть вещи... яснее. Я оглядываюсь на свою жизнь и понимаю, что всё, чем я занимался — это строил тюрьму. Для миллионов людей, которые никогда не просили о такой жизни. Для детей, которые умирают на аренах ради развлечения толпы. Для самого себя, в конце концов.

Он замолчал, глядя куда-то мимо Пита, в пространство, где, может быть, видел призраков тех, кого убил за эти двадцать лет.

— У меня была дочь, — сказал он тихо. — Её звали Лира. Ей было семнадцать, когда её имя вытащили на Жатве. Она не была трибутом-добровольцем, не была карьеристкой — просто девочка, которой не повезло.

Пит почувствовал, как что-то шевельнулось в его груди — не сочувствие, не жалость, но понимание. Он знал, что такое Жатва, знал, как это — стоять в толпе и ждать, чьё имя прозвучит.

— Я мог её спасти, — продолжал Крейг. — Я был уже достаточно высоко в иерархии, у меня были связи, возможности. Я мог подменить бумаги, мог договориться с организаторами, мог... я мог сделать многое. Но я не сделал ничего.

— Почему?

— Потому что Сноу смотрел, — Крейг произнёс это с горечью, которая двадцать лет ждала момента, чтобы вырваться наружу. — Это был тест на лояльность. Он хотел знать, поставлю ли я свою семью выше своей преданности режиму. И я... я прошёл этот тест. Я стоял и смотрел, как моя дочь умирает на арене, потому что боялся, что иначе умрём мы все.

Тишина в конференц-зале стала почти осязаемой.

— Она погибла на третий день, — сказал Крейг. — Карьеры из Второго дистрикта убили ее. Я смотрел трансляцию вместе со Сноу, в его личном кабинете. Он хотел видеть моё лицо, когда это произойдёт. И знаешь, что он сказал потом?

Пит не ответил, но Крейг и не ждал ответа.

— Он сказал: «Теперь ты по-настоящему мой, Антониус. Теперь я знаю, что могу на тебя положиться».

Крейг снова закашлялся, и на этот раз кровь была уже не на губах, а на платке, которым он вытирал рот.

— Двадцать лет я жил с этим, — сказал он. — Двадцать лет я говорил себе, что это было правильно, что это было необходимо, что моя дочь умерла не зря. Но она умерла зря, Мелларк. Как и все те дети на всех тех аренах. Как и все те люди, которых я пытал и убивал по приказу человека, который заставил меня смотреть, как умирает моя собственная дочь.

Он посмотрел прямо на Пита, и в его глазах была не покорность и не страх — там было что-то похожее на облегчение.

— Ты спрашиваешь, где Сноу? Я скажу тебе. Я скажу тебе всё, что знаю. Его здесь нет — он не ночует в резиденции уже несколько лет, с тех пор как понял, что его жизнь в опасности. Он прячется в бункере под горой, в двадцати километрах к северу от города. Там целый комплекс — жилые помещения, командный центр, всё, что нужно для управления страной, не выходя на поверхность. Он называет это «Гнездом».

***

Крейг рассказывал, и чем больше он говорил, тем яснее становилась картина.

Туннель к бункеру был защищён не только охраной — хотя охраны там было достаточно, около пятидесяти человек элитного подразделения — но и системой автоматических турелей, которые открывали огонь по любому, кто не имел правильного кода доступа. Код менялся каждые двенадцать часов и был известен только Крейгу и самому Сноу.

— Даже если ты убьёшь всю охрану, — говорил Крейг, — турели тебя достанут. Они не устают, не промахиваются, не боятся. Это машины.

— Код, — сказал Пит. — Какой код сейчас?

Крейг назвал последовательность цифр — длинную, сложную — без колебаний, без попытки солгать или запутать.

— Это текущий код. Он действителен ещё четыре часа. После этого сменится на новый, который сгенерирует система, и я его уже не узнаю, верно?

Четыре часа. Достаточно времени, чтобы добраться до туннеля и попытаться пройти его, но недостаточно с учетом возможных задержек.

— Что ещё? — спросил Пит. — Что ещё мне нужно знать?

— Сноу знает, что ты придёшь, — Крейг сказал это без удивления, словно констатировал очевидный факт. — Он следил за тобой с самого начала, с момента, когда ты вырезал свой трекер на арене. У него есть камеры везде — не только в городе, но и в зданиях, которые ты считаешь безопасными. Он видел, как ты убил Тиллмана, как убил Воссена, как убил Хейла.

Пит почувствовал, как что-то холодное шевельнулось в его груди.

— Если он знал — почему не остановил меня раньше?

— Потому что он хочет поговорить с тобой, — Крейг произнёс это с оттенком чего-то похожего на удивление. — Он... он восхищается тобой, если можно так выразиться. Говорит, что ты — самое интересное, что случилось с Панемом за долгие годы. Что ты — доказательство того, что человек может превзойти свои ограничения, стать чем-то большим, чем сумма своих частей.

— Он приказал тебе