с именами почти всех известных писателей – Лу Синя, Цюй Цю-бо, Го Мо-жо, Мао Дуня, Юй Да-фу, Ба Цзиня, Бин Синь, Лу Инь (1898–1934), Ша Тина, Ван Тун-чжао, Е Шэн-тао, Сюй Ди-шаня, Цзян Гуан-цы, Тянь Ханя (1898–1968), Ся Яня…

Что до Бин Синь, то молодежи лучше всего известна ее проза – написанная с дивным мастерством, наполненная любовью. Произведения Бин Синь отличают материнская любовь и человеколюбие, и в этом отчетливо видно влияние индийского писателя Р. Тагора (1861–1941), но мало кто обратил внимание, что Бин Синь кое-что почерпнула и у Толстого. Проза Толстого нацелена на человеческую философию, и это стало величайшим откровением для Бин Синь, появившейся на китайской литературной сцене с «проблемными рассказами».

В рассказе «Игэ ююй дэ циннянь» («Молодой меланхолик») главный герой Бин Цзюнь, склонный к меланхолическому самокопанию, задается рядом вопросов: «Для чего я существую? Для чего я живу? К чему мне учение?» Бин Цзюнь напоминает главного героя толстовской «Юности» Иртеньева, меланхолика, задающегося подобными же вопросами «Что я такое? Что такое жизнь?» и так далее. И Бин Цзюня, и Иртеньева мучают рационалистические вопросы о собственной жизни; данную тему жизненных сомнений Бин Синь развивает еще глубже в рассказе «Чао жэнь» («Сверхчеловек»). Его главный герой Хэ Бинь, изначально во всем руководствовавшийся идеями Ф. Ницше, – одинокий, презирающий мир юноша без чувств и с холодным сердцем. Любовь к матери в конце концов растопила сердце Хэ Биня, который верил в то, что мир пуст, и взрастила в нем чувства, дала понять, что люди должны быть сопричастны друг другу, помогать друг другу, а не добиваться отчужденности, отталкивая остальных; Хэ Бинь постиг величие вселенной и смысл жизни. Образ матери в этом рассказе – глашатай философии любви Толстого и Тагора.

До того как Лу Инь приступила к написанию автобиографической повести «Хайбинь гужэнь» («Старые друзья со взморья»), она прочитала большое количество иностранной литературы в переводах Линь Шу, и особенно много его переводов произведений Толстого. Понятно, что в таких условиях Толстой не мог не повлиять на Лу Инь. Повесть «Хайбинь гужэнь», подобно двум вышеупомянутым рассказам Бин Синь, несет в себе отпечаток толстовского мировоззрения. Главная героиня Лу-ша и другие ключевые героини, с одной стороны, не могут успокоиться на достигнутом, с другой же стороны, они вынуждены существовать в полном скверны обществе, что очень напоминает положение, в которое поставлены главные герои произведений Толстого. Все героини «Хайбинь гужэнь» заканчивают собственную жизнь – полуигру-полусон – трагически, герои же Толстого делают своей конечной целью моральное самосовершенствование и христианское самопожертвование. Однако воздействие Толстого на прозу Лу Инь выражается в сомнениях по поводу существующего общественного устройства и в размышлениях о смысле жизни конкретного человека.

Выше на примере нескольких произведений писателей – членов «Вэньсюэ яньцзю хуэй» («Общество изучения литературы») мы кратко рассказали о том, как Толстой повлиял на них в то время. Нельзя игнорировать и другое литературное объединение, а именно «Чуанцзао шэ» («Творческая ассоциация»). Принято считать, что отношения между писателями из этого общества и Толстым, да и всей русской литературой, были прохладными. Тем не менее, как мы уже говорили, воззрения Толстого, его тип творческой психологии уже стали частью обыденного общественного сознания того времени. Если судить по ситуации в мировой литературе, которая тогда сложилась, члены «Чуанцзао шэ» просто не могли остаться вне влияния русской литературы и Толстого в частности.

Практически все писатели из «Чуанцзао шэ» учились в Японии, где испытали сильное воздействие эго-романов[303], поэтому в их произведениях часто звучали ноты самовыражения и самообличения. Следует отметить, что в Японии эго-романы стали популярны, когда там уже была широко распространена русская литература, и очевидная склонность Толстого и многих других авторов к сознательному самоанализу и самообличению неизбежно придали больший вес стилю подобных произведений. Так русская литература прямо повлияла на эго-романы и косвенно – на писателей из «Чуанцзао шэ», которые взяли их в качестве образцов. Ограничимся примером одного лишь Юй Да-фу.

Влияние эго-романов на ранние произведения Юй Да-фу было очень велико. В его повести «Чэньлунь» («Омут») есть две особенности, связанные с Толстым: в отношении плоти – гнетущая сексуальная тоска, проистекающая из замешательства перед конкретными условиями жизни; в отношении духа – чувство надежды на то, что родина станет сильной и богатой как можно скорее; это – две составляющие внутренней мотивации повести, а наличие многочисленных автобиографических элементов делает ее более достоверной. Чем старше Юй Да-фу становился, тем ближе делался к Толстому. Последний полагал, что назначение искусства состоит в передаче эмоций, что искусство должно быть высокоморальным, и обе эти мысли Юй Да-фу одобрял.

Многие из современных китайских писателей следовали примеру произведений Толстого и их нововведениям. Го Мо-жо очень мало писал об общественно-политических взглядах Толстого, однако в своих произведениях создал образ Толстого как личности – это весьма специфическая форма влияния иностранной литературы. В 1920 году, будучи на учебе в Японии, Го Мо-жо в политическом стихотворении «Цзюйпао чжи цзяосюнь» («Уроки огромных пушек») изобразил Толстого и Ленина, что показывает, какое чувство неуверенности испытывал поэт, колеблясь перед выбором между зовом любви и призывом к битве. Он увидел две огромные русские пушки, и его захватили эмоции, он заснул и во сне вообразил сошедшихся вместе «исполненного бесконечной печали» Толстого и «наполненного твердой решимостью» Ленина. Поэт заговорил с Толстым, и Толстой отвечал:

– Мой друг молодой, у тебя все в порядке?

Мне нравится, что ты китаец.

Мне нравится ваша китайская мудрость и древность.

Стою за простую я жизнь и любовь,

За строгость к себе и непротивленье,

Что людям всем лучше крестьянами быть![304]

Слова Толстого здесь точно отражают содержание «Письма к китайцу», написанного им в 1906 году. Услышав их, поэт заключает, что «воззренья твои чудо как хороши», но тут громко кричит Ленин:

– Товарищ! Товарищ! Товарищ!

За уничтожение классов борись!

За освобожденье народов борись!

За общества перековку борись!

Раскатам подобные грома призывы его

Ото сна пробудили меня.

Это стихотворение подвергает критике толстовство в весьма специфической форме и в то же время свидетельствует, что, с одной стороны, после «Движения 4 мая» идеи Толстого были очень хорошо знакомы китайским интеллигентам, а с другой – после Октябрьской революции китайская интеллигенция, особенно передовые ее представители, приветствовала и принимала также марксизм-ленинизм.

Хотя Лу Синь так и не перевел ни одного произведения Толстого, он всегда придавал большое значение работам об этом писателе и относился к нему очень уважительно, называя «русским исполином XIX века». Когда в юности Лу Синь учился в Японии, там была в моде русская литература. Вероятно, в те