Главная героиня написанной Достоевским на склоне лет повести недовольна родом занятий своего мужа-ростовщика и, чтобы отделаться от его любви, кончает жизнь самоубийством, выбросившись из окна. Главный герой, ее муж, – человек тихий и слабый, отличающийся при этом самодурством: временами он суров до крайности, но бывает и очень добрым. Внешне он холоден, но внутри горяч, и эти противоречия его натуры главная героиня не в состоянии вынести. После гибели жены он осознает то зло, которое принес ей, устраивает себе настоящий допрос. Достоевский сполна показывает его сложный характер.

В рассказе «Шан ши» («Скорбь по ушедшей») Лу Синь до самых мелочей раскрывает переплетенные в глубине души Цзюань-шэна добро и зло. Цзюань-шэн и Цзы-цзюнь обрели друг друга, обрели личную свободу, но после свадьбы Цзюань-шэн довольно быстро отдалился от Цзы-цзюнь, потом стал гнушаться ею и наконец вовсе от нее отказался. Он почувствовал, что спасение только в их разрыве, вдруг подумал о том, что Цзы-цзюнь умрет, избавив его от оков, и он получит свободу. Скрытое глубоко в подсознании зло вдруг оказывается видно целиком.

Оба писателя строго потребовали у своих героев отчета об их темной стороне, и те в конце концов выложили всю правду. В момент, когда владелец ростовщической лавки и Цзюань-шэн осмеливаются сознаться в собственном зле, они уже находятся на пути к добру. Лу Синь и Достоевский также вскрыли породившие зло черты характеров своих героев.

В части следствия о душах Ли Чунь-линь полагает «Кроткую» и «Шан ши» чрезвычайно похожими. Отличия же заключаются в том, что социальное положение главных героев этих произведений разное, трагедии их разворачиваются по-разному и причины их также отличаются. Кроме того, в статье утверждается, что, поскольку могущество буржуазии в России времен Достоевского было намного больше, нежели буржуазии в Китае Лу Синя, «Кроткая» в сравнении с «Шан ши» обладает потрясающим душу обаянием особой силы. Героиня повести Достоевского заставляет читателя испытывать больше благоговение, нежели сочувствие, тогда как Цзы-цзюнь вызывает сочувствие больше, чем благоговение. Достоевский прославляет личное освобождение посредством искусной, полной драматизма любовной трагедии; Лу Синь осуждает толкающее человека на губительный путь бессилие личного освобождения посредством описания трагических персонажей в обычных обстоятельствах.

В своей статье Ли Чунь-линь делает анализ трех групп соответствующих образов персонажей, стремясь объяснить, что Лу Синь и Достоевский не только описали глубину души – ее сложность, но и показали ее полноту – ее богатство.

Наиболее выдающимся представителем современной китайской литературы, который оказался способен в творческом плане приблизиться к Достоевскому, является Лу Синь, за ним следует Юй Да-фу.

Здесь необходимо подробнее сказать про Юй Да-фу. Часто конфликт между духом и плотью в его произведениях бесхитростно раскрывается через деформированную психику, и в этом на Юй Да-фу очевидное влияние оказали такие писатели-натуралисты, как Достоевский и Руссо. Описанные в его повести «Чэньлунь»[300] молодежные волнения, горькие переживания из-за равнодушия других государств к происходящему в Китае и подавление внутренних страстей как раз и составляют характерные черты поколения молодых интеллигентов с патологической психологией. Будучи человеком сильного восточного темперамента и обладая соответствующим менталитетом, Юй Да-фу перекликается с Достоевским на уровне описания ненормальной психики. При этом Достоевский нежно-печален и искренен, а Юй Да-фу переполнен силой.

Когда Лу Синь говорил о двух писателях, которых никак не мог полюбить, он глубоко раскрыл менталитет читателей в Китае, обобщив национальные и культурные психологические причины того, что китайцам трудно воспринимать произведения Достоевского. Во-первых, люди не могут вытерпеть слишком много правды, они не осмеливаются прямо взглянуть на проявления собственных психических расстройств; человеческая душа по своей природе снедаема беспокойством, немногие способны непредвзято оценить самих себя и признаться в этом другим, не говоря о том, чтобы написать о подобном для всеобщего обозрения, – это характерные черты человеческой психологии. Во-вторых, если поставить людей в ситуацию, которую чрезвычайно трудно терпеть, многократно ее повторять, заставлять долго жить на пределе боли, то для обычного человека это станет невыносимым испытанием психической выносливости и способности к психологической адаптации. В-третьих, «смирение, которое вот-вот лопнет» Достоевского – это слишком большое смирение, китайские читатели с ним не знакомы и его не понимают; русские – истовые верующие, христианство глубоко укоренилось в русском народе, в Китае же всем правит ли («этикет, ритуал»), а не духовность. В-четвертых, китайцы, которые тысячелетиями использовали конфуцианское учение о срединном пути как жизненную философию, в отношении себя и других придают значение умеренности и неторопливости; передаваемые из поколения в поколение наивысшие жизненные устремления китайцев – «собирать хризантемы у восточной ограды, вольготно на южные горы смотреть»[301], сохранять мир и спокойствие, и не в их привычках позволять душе вечно пребывать во все усиливающемся яростном потрясении и смятении.

Лу Синь угодил в самую точку. Ведь даже в современную эпоху очень многие китайские читатели держатся от Достоевского на почтительном расстоянии, полагая, что он слишком беспощаден, слишком жесток и что читать его так утомительно. Действительно, чтение произведений Достоевского требует серьезной психологической толерантности и большой выносливости. Но разве глубокий пытливый ум может сравнить чтение Достоевского с легкостью чтения комедии? Если не прочитали, то вовек ничего не поймете, а «вчитаетесь – придет другой день»[302]!

Глава 5. Известные китайские авторы, подражающие Л. Н. Толстому

Л. Н. Толстой значительно повлиял на развитие современной китайской литературы.

«Во имя жизни», один из главных принципов новой литературы «Движения 4 мая», берет исток в творческих принципах, изложенных в эссе «Что такое искусство?» Толстого. «Искусство во имя жизни» стало главным художественным стандартом для значительного числа писателей времен «Движения 4 мая» и после него, особенно для членов «Вэньсюэ яньцзю хуэй» («Общество изучения литературы»). Интересно, что начало искусству «во имя жизни» в русской литературе положил отнюдь не Толстой, на эту тему размышляли и другие русские писатели и критики, например В. Г. Белинский; писатели и критики западных государств тоже значительно повлияли на китайскую литературу времен «Движения 4 мая», например Г. Ибсен (1828–1906) и его «новая драма». Однако китайские литераторы единогласно приписывают «искусство во имя жизни» Толстому, и причины этого мы проанализировали в первых разделах книги.

Важно отметить, что проникновение произведений Толстого в Китай с самого начала было воедино связано с традиционной культурой. Идеология Толстого, его главные настроения и модель мышления всегда прямо или косвенно влияли на современных китайских писателей. При обращении к связям между Толстым и китайскими литераторами вовсе не требуется заострять внимание на определении его влияния, поскольку многие писатели совершенно безотчетно руководствовались точкой зрения Толстого и следовали его творческой психологической модели, неосознанно укладывая собственные произведения в базовые толстовские рамки.

В истории современной китайской литературы имя Толстого крепко связано