«Ох, надо сказать, я должен его предупредить. Но не сейчас. Следует как-то подготовить Костю. Или черт с ними, пусть сами в этом треугольнике разбираются, развели тут Санта-Барбару. Я-то причем? Нет, так тоже нельзя. Скажу. Скажу, но позже».

Люба с Кулаком ночью ездили в «Бани». И парились бы там до сих пор, но Жеку экстренно вызвали из-за побега. Хирург сделал вид, что не слышал вопроса и повел беседу в другое русло:

– Как дорога? Говорят, бандиты лютуют.

Кочерга широко зевнул во все двадцать восемь желтых зубов:

– У Леньки твоего всё схвачено. Машину его знают. Пару раз останавливались, дали на лапу кому надо и дальше поехали. Без проблем. Ты сам-то к ним собираешься? Он ждёт, заинтригован. Два дня тут пробудет, от силы – три. Расторгуется – и назад.

– Occasio receptus difficiles habet…

– Ай?

– Удачный случай может не вернуться. Да, я еду. Завтра отвезешь меня к нему.

– Добренько, – Костя уже клевал носом. Бессонная ночь, усталость с дороги и коньяк придавили его к дивану.

– Мы научим их, передадим Знание, поставим дело без лишних жертв и кровопролития. Мы можем сосуществовать с чистыми бок о бок, если действовать аккуратно.

– Уверен? Оно тебе надо? Всех же не спасёшь…

– Всех – нет. Но один – больше чем ноль.

– Математика – царица наук. Мне-то пофигу, только наш товарищ эту идею не оценит. Кулак – жучара жадный. Зачем ему конкуренция?

– Да такая тут конкуренция? Где мы и где Анапа? У них – свои доноры, у нас – свои…

– Угу… ох, срубает меня, пойду к Любаше.

– Протрезвей сперва. От тебя коньяком несет, как будто ты из Еревана вернулся. Отоспись здесь на диване, а то поцапаетесь.

– Поменялась она, да? Опять в гламурную козу превратилась. Теперь меня пьяного не любит и сама завязала. Ладно, успею еще…, – Кочерга похлопал по карману и уткнулся пыльной щетиной в подушку.

Спустя пару минут Костя захрапел богатырским сном, и Хирург вышел из комнаты. Доктору было не до отдыха. Вчерашние подростки, которых он разместил в VIP-палате и велел накормить отличным ужином, вдруг устроили настоящую диверсию. Первый настоящий побег за все время. И Хирург чувствовал вину за это, хотя формально не отвечал за безопасность.

Доктор спустился в подвал и приблизился к камере, где шел допрос.

– Еще там?

– Да, работает, – Хорек посторонился, пропуская Хирурга в «пыточную».

Таран сидел на железном стуле со связанными за спиной руками. Голова Сашки безвольно болталась, на лице горели две багряные гематомы, нос был свернут на бок, из губы сочилась вязкая кровь. За время допроса Жека успел отбить ему почки и сломать ребро.

– Не человек, а мясо по-французски.

– Он Валета завалил! Я по головке его должен гладить?! Сучёныш!

– Пошли, подышим, – сонно прошипел Хирург.

– Пошли, пусть Хорек его пока в чувство приведёт. Я с этим щенком не закончил.

Наступило утро, но из-за низких плотных туч казалось, что еще сумерки. Кулаков присел на лавочку, вытащил сигару из нагрудного кармана и затянулся:

– Вот ты мне скажи, Авиценна, какого чёрта происходит? Что за грёбаная черная полоса? Романова пропала, какой-то щегол Валета продырявил, «вертушка» не летит, хотя пора уже…

– Да, вертолет задерживается, это странно…, что касается остального, просто всё друг на друга наложилось. Кто же знал, что эти дети с Ложкиной знакомы?

– Стоило мне отлучиться на одну ночь, отдохнуть, расслабиться по-человечески, как вы без меня чуть всё не похерили. А если б они сбежали и чистым рассказали? Повариха же всё видела, с потрохами бы нас сдала.

– Даже боюсь об этом думать. Пришлось бы срочно релоцироваться и всё заново начинать.

– Тьфу. Хватит лясы точить, пора кончать сучёныша. И Ложкину заодно.

– Какая от трупов польза? Возьмем анализы и посадим на цепь. Валета всё равно не вернуть, а доноры нам позарез нужны. Тем более такие молодые и сильные, как эта парочка.

Кулак молчал. Потеря старого приятеля и верного бойца – дело скверное, но доктор был прав. Новые доноры хоть как-то возместят ущерб.

– Пойду с девкой еще раз потолкую. Она талдычит, что это её ребенок. Врёт, но зачем?! Младенец из общины Пастыря. Она к ним отношения не имеет.

– Да уж, такая заваруха из-за этой крохи. Я глазам не поверил, когда мне её притащили. Толку от неё – ноль, одна морока: пеленки, кормление, плачет постоянно. Хорошо у нас Лерочка есть, нянчится с ней с утра до вечера.

– Ты сам просил детей…

– Да, но хотя бы со школьного возраста! Сколько я из младенца крови возьму? Две капли? Знаешь поговорку: заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибёт? Твои балбесы сначала спросили бы: нужен мне такой донор или нет, а потом уже людей гробили.

– Проехали. Не грузи меня этим, – Жека затушил сигару, – еще раз допрошу девку, она что-то недоговаривает.

– Побережней с ней, не переусердствуй.

Внезапный шум заставил их одновременно задрать головы.

– Летит, засранец, – обрадовался Кулак.

– Вот и белая полоса возвращается. Я отнесу криобоксы.

– Скажи, чтоб не улетал, пусть меня дождется. Не отпускай «вертушку», понял?

– Как прикажешь.

Жека направился к молодой пленнице, но не для допроса. Кулак соврал Хирургу. Он уже выяснил всё, что хотел.

Юлю, в отличие от Сашки, не били и не калечили. Пленницу заперли в палате, приковали наручниками и оставили дожидаться приговора. Она лежала на кровати, свернувшись как зверек, попавший в капкан. Куница ждала, когда придёт охотник и всё закончится. В коридоре уже слышались его шаги.

Страх прошёл. Он был, пока оставалась надежда, а когда их поймали, то бояться стало бессмысленно. Наступило безразличие. Конец фильма. Титры. Расходимся до следующей жизни.

– Я – смерть…, – прошептала Куница первую строчку, ощутив горечь во рту. Стихотворение получилось пророческим, все вокруг неё рано или поздно погибали. Юля услышала скрип дверных петель, подняла глаза и увидела Кулакова.

– Присяжные огласили вердикт – расстрел. Пуля в затылок всей троице. По мне, так слишком гуманное наказание. Наш человек истекал кровью и мучился целый час, а вас кончат за секунду.

– Мы не хотели убивать. Нам просто был нужен ребенок, – Куница не пыталась оправдаться или выпросить помилование. Пуля – так пуля. Она просто хотела сказать правду.

– Ребенок – наша собственность. А вы пытались его украсть. Слышала про средневековую традицию, когда ворам отрубали руку на главной площади? Вот такое мне по душе!

– Тогда себе отрубите обе! Чтобы украсть Надю вы сначала убили её мать, а затем моего папу! Мрази поганые!

– Оооо, ты осмелела. Гонор показываешь, – осклабился Жека.

Он медленно, демонстративно стянул перчатки и стиснул молоденькое личико:

– Красивые губки…

Куница отпрянула назад, но Кулаков обхватил её голову и впился поцелуем. Юльку едва не стошнило. От Жеки разило водкой, соленой рыбой и потом. Одним движением он сорвал олимпийку, обхватил ручищами маленькую грудь и повалил пленницу на спину.

«Тяжелый как бык… и вонючий как бык», – Куница инстинктивно сжалась в комок. Сопротивляться бесполезно, но безвольно сдаться она тоже не могла.

Шершавая ладонь отпустила грудь, скользнула по животу и юркнула в трико. У Юли брызнули слёзы. Ненависть и отвращение переплелись, словно две змеи в брачный сезон. Насильник лапал её везде, где хотел, натужно пыхтел в ухо и не давал вздохнуть, вдавливая в кровать как дорожный каток.

Кулакову всегда нравились такие молоденькие худенькие девицы. Робкие, нежные, девственные. Юльке он сразу отвел роль наложницы и делиться ею с Хирургом не планировал.

«Док переживет. Одним донором больше, одним меньше. Эту куклу я заберу, а Любаша пусть дальше Кочерге мозг выносит. Трудная баба. Нахрен мне такая не нужна. Кончено», – решил Жека, стягивая штаны.

Но весь эротический настрой сбил внезапный грохот. Через секунду в холле первого этаже прогремел второй взрыв, осколки стекла зазвенели по кафелю, смешиваясь с выстрелами и криками.

Кулаков выбежал из палаты, как боров из горящего хлева. А Куницына осталась лежать и рыдать, она