нет, парень! — не согласился с ним толстяк, — Бабы, они существа непредсказуемые. Порой такого отчебучат, что — хоть стой, хоть падай! Можно ее драть с утра до вечера, а она все одно хвостом вильнет.

Их с Паулем, как «молодых, необученных» прикрепили на вечное дежурство при кухне. То есть, постоянная и своевременная помощь повару Сэму. Это никак не снимало с них обязанности участвовать в патрулировании, но вернулся в лагерь: изволь натаскать и нарубить хвороста, натаскать воды, помочь, в чем скажут. Вот лошадей каждый обихаживал сам! Здесь никакой «дедовщины» и в помине не было. Но Гюнтеру это было не в тягость, в отличие от Пауля. Киршбаум все же был больше разбалованным младшим сыном. Надо отдать должное, приятель не манкировал обязанностями, не устраивал скандалов, не жаловался на жизнь. Только наедине шипел, поглядывая на Марка и француза:

— Точно говорю — раньше именно они всем этим и занимались! А сейчас, видишь ли, более молодые в десятке появились.

Кид смеялся:

— Но это так и есть, Пауль! В жизни, дружище, всегда более опытные «катаются» на загривке менее опытных. Здесь не шипеть надо, а опыта набираться.

Везде и всюду, если только возникала такая возможность, он старался помыться. В ручье ли, в речушке или просто набрав воды в котелок из родника. Товарищи поглядывали, но особо не удивлялись: оказалось, что француз тоже — тот еще енот-полоскун!

— А чего ты так тщательно свои причиндалы намываешь, Кид? Или к девке какой собрался? — с усмешкой спросил Киршбаум, — Так здесь ближайшие девки в милях пяти, а то и семи, не меньше.

— Дурень ты, Пауль… По такой жаре заиметь опрелости — как делать нечего! И вот только мне не хватало боком в седле ездить.

С того разговора и приятель — нет-нет, да плескался в воде очередного ручья. Еще одним эпизодом выделился Гюнтер, сам того не желая. По обыкновению, вымыв руки перед тем, как садиться за импровизированный стол, он услышал полувопрос-полуиздевку от все того же Марка:

— А ты, Майер, не часто ли ручки моешь? Или как благородная дама еще и кремом их смажешь?

Привыкнув уже к постоянным подколкам и подначкам «белобрысой скотины», как его как-то в сердцах окрестил Пауль, он неожиданно и для самого себя, ляпнул:

— Я не хочу жрать дерьмо, Марк.

Вскинулся Сэм, воспринявший на свой счет это высказывание.

— Нет, Сэм, ты не так понял! Я вовсе ничего не имею против твоей стряпни, вполне себе вкусная похлебка. Просто на руках у любого из нас может оказаться чужое дерьмо. Случайно, мы того и не заметим! А тянуть это дерьмо в рот… С хлебом, к примеру, мне вовсе не нравится.

Патрульные затихли и с непониманием уставились на парня. Джо, сердито насупившись, предложил:

— Ты, Кид, выражайся яснее. Что-то я не пойму: что это за дерьмо и откуда оно возьмется на наших руках?

— Все просто, джентльмены, все очень просто. Вот, к примеру, один из нас сходил в кусты, по известной надобности. Его товарищ, не зная о том, пошел за хворостом и вляпался по невнимательности в это самое. Бывает, не так ли? Ну, обтер он это самое о траву, поругался немного. А потом вдруг решил перевязать портянку, и сапоги снимал как? Да руками же! И вот уже это дерьмо у него на руках. Хорошо, если заметил и вымыл руки, а если нет? Его, конечно, там оставалось крайне мало, дерьма того, но оно же — есть? Вот так, с хлебом, или куском мяса и съел! И надо сказать, что такие случаи очень нередки. Именно от них случаются эпидемии дизентерии и прочей холеры, да и просто — обыкновенный понос.

— Что ты мелешь, парень? — взревел Литл Джек, — Как мне теперь есть? Ерунду говоришь какую-то, только аппетит портишь!

Пулавски задумчиво потер щетину:

— А может, и не ерунду, Джек? Вот это самое… В армии ты не служил, но я-то знаю… Ведь там, где много людей, и серут они где попало — там часто и случается то, о чем говорил Гюнтер. И заразы разные, и прочие лихоманки.

— Джек… Джеки! Ты только не ори, а скажи спокойно: а чего это у тебя на подошве, а? И вроде как попахивает оно… — указал пальцем Айвен, сморщившись.

— Да твою-то! — все же взревел верзила, уставился на подошву своего гигантского ботинка, — Француз, сволочь! Ты куда гадить недавно ходил, а?

После этого здоровяк плюнул в сторону и ушел к ручью. Вернувшись через некоторое время, на протяжении которого все молчали, но внимательно разглядывали свои руки и обувь, он уселся за стол. Но есть не стал, а вытянув перед собой свои «лопаты», присмотрелся и буркнул:

— Эта… Гюнтер! Дай мне мыло и полотенце. У меня своего нет… — и снова ушел к ручью.

Обед в тот раз был испорчен, но уже к вечеру, когда все успокоились, Джо негромко спросил у Кида:

— А как ты считаешь, что нужно сделать, чтобы такого не было вовсе?

Гюнтер подумал, вздохнул и ответил:

— Мне дед как-то рассказывал, что у них в разных частях было по-разному. Вот в его полку доктор был — зверь настоящий, мучил людей чем-то, что только в голову взбредет. И сортиры заставлял в каждом лагере организовывать, и воду пить только кипяченую, и во фляжки ее же наливать, и руки мыть — тоже заставлял. И вот что интересно… Дед говорил, что в их полку крайне мало было заболевших. Да и то — болячки эти, скорее всего, со стороны принесли. А в других-то частях болели часто и помногу!

— И что же нам теперь… Сортир каждый вечер ладить? — задумался Пулавски.

— Ну зачем же сортир? Можно просто яму выкопать, чтобы все гадили только туда, а не срали по всей округе. Потом поутру перед отъездом — закопать ее, дерном прикрыв, чтобы следов не оставить. Воду можно тоже не кипятить, если из хорошего родника ее набирать. А вот руки мыть — все-таки нужно! И утром, и перед едой… Да и вечером — тоже неплохо бы.

И у них с Паулем добавилась еще одна обязанность. А как иначе? Инициатива, она того — любит иметь самого инициатора!

Местность была все же разной: то поля, засеянные разными культурами, то сады, то фермы и плантации табака, а то и лес и предгорья. Когда интересно… Ну, пусть будет — разнообразно и красиво, а когда — откровенно скучно. Вот в очередной такой скучный раз Гюнтер и вспомнил про свою губную гармошку. Вытащил, продул и…

«Как там было-то? Так-так-так…