хочешь, чтобы зеркало подтвердило твое право, твой дом отдаст нам западные земли.

Дракон побледнел.

— Это шантаж.

— Это цена правды.

Пластина погасла.

В груди стало холодно.

Вторая показала женщину Велисс, которая скрыла от источника старую клятву, потому что боялась войны. Война все равно случилась. Третья — хранителя, который назвал ложного наследника истинным, потому что его дочь держали в заложниках. Четвертая — суд, где Велисс ошиблись в толковании отражения, и трое людей умерли из-за этой ошибки.

Не все Велисс хотели правды.

Не все Велисс умели ее держать.

Я стояла среди грязного серебра и чувствовала, как имя на плечах становится тяжелее.

Мирена смотрела на пластины с другим выражением. Не торжеством. Скорее ужасом.

— Мне показывали это в детстве, — сказала она. — Но иначе. Говорили: видишь, Велисс всегда торговали правдой. Говорили, что только сильные дома могут удержать их на месте. Я думала, моя мать…

Она не закончила.

Ортансия, вошедшая за нами вопреки собственному запрету, сказала:

— Твоя мать понимала угрозу. Велисс опасны, когда им дают право судить.

Я повернулась к ней.

— А Астерваль не опасны, когда надевают камни управления на детей?

Ее клятва вспыхнула. Честь выше крови.

— Мы защищали порядок.

— Нет. Вы хотели быть теми, кто решает вместо зеркал.

Она улыбнулась.

— А вы хотите быть лучше?

Это было точнее, чем хотелось.

— Хочу, — сказала я. — Но хотеть мало.

Я сняла с одной из нитей пластину о Дарионе Велисс. Комната сразу дрогнула, словно архив не любил, когда его оружие берут чужие руки.

Рейна подняла печать королевы.

— Записи изымаются для суда.

Ортансия сказала:

— Они являются собственностью дома Астерваль.

— Они являются доказательством в королевском деле.

— Королева пожалеет, если вынесет их на свет.

— Возможно. Но пожалеет официально.

Арвен вдруг подошел к дальнему ряду.

— Вот это интересно.

Мы повернулись.

Он стоял перед пластиной без таблички. В отличие от остальных, она была не голубой, а серой. Матовой. Почти как Дом Велисс.

— Не трогайте, — резко сказала Ортансия.

Слишком резко.

Мирена прищурилась.

— Что это?

— Не твое дело.

— Все чаще слышу это в местах, где потом находят преступления.

Я подошла к пластине.

Последнее отражение не увидело на ней клятву. Вообще. Будто предмет вырезали из родовой памяти.

Арвен тихо сказал:

— Такие вещи обычно прячут не от врагов. От своих.

Мирена протянула руку.

Ортансия бросилась вперед, но Рейна остановила ее мечом.

— Не двигаться.

Пальцы Мирены коснулись серой пластины.

Комната погасла.

Когда свет вернулся, мы стояли в другой памяти.

Кассандра Астерваль сидела за столом. Перед ней — Эдмар. Между ними лежал документ с двумя печатями: Астерваль и Рейвендар.

Кассандра говорила:

— Велисс можно уничтожить обвинением, но не памятью. Если девочка выживет, род однажды проснется.

Эдмар ответил:

— Поэтому девочка будет жить под печатями.

— А если печати треснут?

— Тогда появится другая душа. Мариана уже готовит эту возможность.

Кассандра улыбнулась.

— Вы знали?

— Подозревал. Велисс всегда выбирают красивое самоубийство.

— Тогда используем пришедшую душу. Пусть она докажет, что род Велисс сам нарушил границу миров.

— И если она останется?

— Объявим последней. Недостойной. Право рода перейдет к тому, кто защитит корону от межмирового искажения.

Эдмар поднял бокал.

— Кассандра, вы мыслите почти как Рейвендар.

— Нет, лорд Эдмар. Я мыслю как мать. Моя дочь займет место, которое вы обещали.

— Если будет послушной.

Кассандра посмотрела на него холодно.

— Она будет нужной.

Память дернулась.

Следующая сцена.

Кассандра одна, ночью, перед серой пластиной.

Она выглядела старше. На лице усталость. В руке письмо. Она говорила не Эдмару — записи.

— Если Мирена когда-нибудь найдет это, значит, я ошиблась в силе цепей. Или она оказалась слабее, чем я думала. Или сильнее.

Пауза.

— Эдмар не отдаст ей власть. Он отдаст ей роль. Как отдал мне. Как отдал всем. Если она сумеет выйти из роли, пусть знает: штормовой берилл не только держит. Он может разорвать привязку к чужой клятве. Но для этого Астерваль должна признать, что была не нужной, а использованной.

Кассандра закрыла глаза.

— Я не смогла.

Пластина погасла.

Мы снова стояли в архиве.

Мирена была белой как смерть.

Ортансия тоже.

Но в ее лице был не ужас — ненависть. Потому что серая пластина разбивала семейную легенду не в пользу Велисс, но и не в пользу Астерваль. Кассандра была убийцей, интриганкой, соучастницей. Но и она в конце поняла, что Эдмар не собирался отдавать ее дочери ничего настоящего.

Мирена медленно опустила руку.

— Она оставила это мне.

Ортансия прошипела:

— Она была слаба в последние месяцы. Болезнь меняет разум.

— Нет, — сказала Мирена. — Болезнь иногда снимает лишнюю гордость.

Ее голос дрожал, но не ломался.

Она повернулась ко мне.

— Эту пластину тоже на суд.

— Да.

— И грязное серебро Велисс.

— Да.

— Все?

Я поняла, о чем она спрашивает.

Если вынести все записи, Велисс не смогут выглядеть безупречно. Моя защита станет сложнее. Эдмар получит часть оружия, даже если мы принесем его сами.

Но если спрятать грязное серебро, я начну с той же лжи, против которой борюсь.

— Все, что касается суда, — сказала я. — И хорошее, и грязное.

Мирена кивнула.

— Тогда я скажу, что дом Астерваль использовал эти записи не ради правды, а ради шантажа. И что меня готовили как часть этой сделки.

Ортансия резко:

— Ты уничтожишь свой дом.

Мирена повернулась к ней.

— Нет. Я уничтожу красивую ложь о нем. Если после этого ничего не останется — значит, дома уже не было.

Последнее отражение внутри меня вспыхнуло.

Слова Мирены стали клятвой.

Не громкой. Не магической. Но ее собственной.

Голубые нити вокруг архива дрогнули.

Где-то в стенах послышался треск. Не разрушение. Скорее старый лед начал отходить от камня.

Ортансия ударила ладонью по своему бериллу.

— Тогда дом сам решит, кто его кровь!

Голубой свет взорвался.

Архивные пластины сорвались с нитей и закружились вокруг нас острыми серебряными листьями. Рейна закрыла нас щитом, Арвен дернул меня и Мирену вниз, одна пластина полоснула его по рукаву.

— Я официально ненавижу семейные архивы!

Ортансия стояла в центре голубого вихря.

— Мирена Астерваль, за предательство чести дома ты лишаешься имени, защиты и крови!

На полу вспыхнул круг изгнания.

Мирена вскрикнула, схватившись за грудь.

Я увидела, как от нее пытаются оторвать клятвы Астерваль — не только плохие, не только навязанные, а все. Детские воспоминания, родовой язык, право на имя, память о матери, даже ту новую бело-синюю нить, где она пыталась понять, кто она без роли.

— Нет, — сказала я.

Арвен удержал меня:

— Это не ваш родовой круг!

— Зато это чужая цепь.

Я сорвала повязку Аристы с запястья.

Мир