сосредоточенной! Бене, как и другие воспитатели, психолог в очках и даже директор «Прерии, - господин Боколини, пытались заставить меня говорить. Пусть настаивают сколько угодно, мне было всё равно. Они могли заставлять меня есть, вставать, мыться, одеваться, но только не говорить!

— Вот, это для тебя.

Твоя маленькая ручка задвигалась у меня перед носом. Я узнала твой голос, Нина. Твой голос и твою ручку, испачканную следами от фломастеров. Наверное, тебе пришлось балансировать на нижней койке, чтобы дотянуться рукой так высоко.

Ты настаивала.

— Возьми. Это для тебя.

Я немного ворчала про себя. Из-за тебя мне пришлось отложить книгу и, главное, отвлечься от неба. Я присмотрелась к тому, что ты держала в руке, и ничего не увидела, или почти ничего: всего лишь маленькую деревянную коробочку, чуть больше кубика для игры в «Шашки, - но совсем чуть-чуть. Мне не терпелось спросить тебя: - Что это? , - но сдерживалась. Я не молчала целую неделю, чтобы сейчас сломаться. И если бы мне и пришлось с кем-то поговорить, то это была бы Бене, в крайнем случае — моя сова-психотерапевт, но только не такая нахалка, как ты.

— Чего же ты ждешь? Бери!

Я колебалась. Я была уверена, что это ловушка. Оттуда что-то выскочит и набросится мне на голову. Но ты продолжала махать коробкой у меня перед глазами, так что думать о чём-то другом было невозможно. Ладно, если ты этого хочешь, Нина! Я схватила маленькую деревянную коробку, даже не поблагодарив. Мама не учила меня быть такой невежливой, но мне было всё равно. Я больше никогда не буду говорить «спасибо, - ни «здравствуй, - ни «до свидания, - ни чего-либо другого.

Я держала маленькую коробку в ладони, рука Нины исчезла, и она больше не издавала ни звука.

Она, наверное, прислушивалась, так же сосредоточенно, как я, когда высматривала Маю в небе. Как можно тише.

Кончиками обоих больших пальцев я открыла шкатулку.

Щелчок.

Совершенно крошечный щелчок, недостаточно громкий, чтобы ты его услышала, Нина, по крайней мере, я на это надеялась. Я широко раскрыла глаза и увидела маленькое странное существо, испещренное чёрными точками, отдаленно напоминавшее божью коровку. Оно было словно на пружине, с шестью шевелящимися лапками. Остальная часть коробки была пуста, совершенно пуста.

Может, ты думала, что я спрошу тебя: - Что это, Нина? . - Твой тихий голосок, словно прочитав мои мысли сквозь мой череп, простыни и матрас, начал мне объяснять:

— Это коробка для печалей. Каждый вечер ты можешь рассказывать о своих печалях этому маленькому зверьку. Потом закрываешь коробку и прячешь её под подушку. Ночью зверёк съест их, и утром они исчезнут.

— …

Тишина, наверное, длилась целую вечность. Может быть, ты даже уснула. А потом я сказала:

— Спасибо.

Это было первое слово, которое я произнесла на Лугу. И оно было адресовано тебе, Нина! И я повторила его три раза.

— Спасибо, спасибо, спасибо.

Мне кажется, что после этих первых трёх слов мы болтали всю ночь напролёт. Слышались шаги Бене в коридорах, она прекрасно знала, что мы не спим, но в нашу комнату не зашла. Наверное, она просто думала, что победила, что я больше не молчу, словно всё это было заранее спланировано.

Помнишь, Нина, о чём мы говорили в тот вечер? Я рассказала тебе о Болдуке, а ты не знала, что это такое — ну, ты знала, что такое кошка, но не знала названия той ленты, которой обвязывают подарки и с которой он так любил играть. Я рассказала тебе о маме, о доме «Сорано, - о сказках Андерсена, о Маленькой Дюймочке и о Гадком утенке. Я спросила, не умерли ли и твои родители, а ты просто ответила: - Нет, они живы, - и больше ничего не добавила.

В тот момент я подумала, что тебе повезло. Я не знала. Я хотела задать тебе ещё вопросы, но ты быстро сменила тему и сказала:

— Ну ладно, покажи мне, твою знаменитую книгу?

— Поднимайся!

Мы оказались вдвоём в постели, под потолком. Ты уже занимала гораздо больше места, чем Болдук!

— С какой начнём?

Ты быстро пробежала глазами названия.

— «Королева снегов, - подойдёт?

Когда я открыла книгу «Rouge et Or, - выпал листок. Я о нём забыла.

Ты удивлённо посмотрела на меня. Это единственное, о чём я забыла тебе рассказать, Нина. Моё расследование!

— Что это?

Я видела, что ты ничего не понимаешь из этого листа в клетку: таблица длиной в двенадцать клеток и высотой в десять, на которой были начертаны семь жёлтых крестиков, словно семь звёзд, светящихся в ночи. Седьмой этаж входа № 2, восьмой — входа № 3, шестой — входа № 6, четвёртый — входа № 8, второй — входа № 9, второй — у входа № 11, пятый — у входа № 12.

— Это? Этим я и буду заниматься всю оставшуюся жизнь!

Твой палец следовал за звёздами. Я продолжил объяснять тебе.

— Эти семь звёзд — это семь окон, в которых горел свет в ту ночь, когда убили маму. Это семь человек, которые, возможно, видели, что произошло. Я должна их найти.

— Как ты это помнишь?

Я взяла твой палец и направила его на первую звезду, а потом провела воображаемую линию, соединяющую все зажженные окна.

— Посмотри. Посмотри внимательно, тебе это ничего не напоминает?

Мне пришлось повторить этот жест несколько раз, прежде чем ты поняла и, наконец, улыбнулась.

— Это… это Большая Медведица?

Шесть лет спустя

14 июля 1989 года

Гадкий утенок

7

Нина

— Это Большая Медведица! Видела, Фолетт? Это Большая Медведица!

Ты танцуешь в ночи, пока фейерверк взрывается в небе над Руаном. Сегодня 14 июля 1989 года. Сейчас 11 часов вечера, а температура всё ещё не ниже двадцати градусов. С нашего наблюдательного пункта, на вершине холма Сент-Катрин, виден весь город, озаренный огнями. Сотня колоколен, мосты, башни жилых кварталов и, главное, парусники…

Я не узнаю свой город! За последние пять дней прибыли десятки кораблей — это называется «Паруса Свободы» — а вместе с ними тысячи моряков в форме, некоторым из которых всего на три года больше, чем нам. Кадеты! По крайней мере, так ты рассказываешь, Нина.

С самого начала «Парусов» ты, кажется, ни разу не спала