Никогда. Но я просто объясню тебе. Потому что в одном ты права: я заботилась о других девочках до тебя. И буду помогать другим после тебя. Так что послушай меня. Я знаю по опыту, что твой отец будет настаивать. Он обратится к судье, будет преследовать господина Боколини. Он сохранил за собой родительские права на тебя. У него есть права.

— Права на меня?

— Да, как у любого отца. Но между вами есть много взрослых, которые защитят тебя от него. И даже от тебя самой.

Я начинаю глупо смеяться. Я себя ненавижу!

— Защитить меня от меня самой? Я думала, что я свободна в своих решениях.

На этот раз, кажется, мне удалось начать тебя раздражать.

— Я понимаю, Фолетт, что тебе совершенно не хочется снова видеть своего отца. Что это, наверное, самое трудное решение в твоей жизни. Я здесь только для того, чтобы помочь тебе его принять… Так что послушай меня: если твой папа когда-нибудь протянет тебе руку, будет важно, чтобы ты ее взяла. Если ты хочешь начать жизнь заново.

— Начать жизнь заново? Что это за слово такое? Вы тоже используете такие слова?

Ты кусаешь губы и сжимаешь пальцы, на мгновение отпуская свою мягкую подушку. Ты понимаешь, что проговорилась.

— Ладно, тогда давай скажем «создать. - Создать себе будущее. Профессию. Жизнь. Семью. Предстоящие годы будут решающими, Фолетт. С начала учебного года ты пойдёшь в четвёртый класс. Именно там всё и решится, поверь мне…

— Я знаю, у вас есть опыт. Вы уже занимались кучей девочек, таких же чокнутых, как я!

Ты делаешь вид, будто не слышала.

— Всё решится по мелочам, Фолетт. Твоя жизнь будет зависеть от одного-двух решений, не больше. Начиная с того, с кем ты и Нина будете общаться. Начиная с вашей способности устоять перед желанием выжечь себе мозги алкоголем, травкой или наркотиками. Кстати, мы ещё поговорим о ваших глупостях прошлой ночью и сообщим вам о наказании, когда обсудим это на собрании команды. Не думай, что тебе это сойдёт с рук (ты поглаживаешь свой живот, чтобы наглядно показать мне, насколько он круглый). Тебе ещё четыре месяца придётся терпеть меня на шее. Да, Фолетт, подтверждаю: я наблюдала за девушками, гораздо более чокнутыми, чем ты. Некоторые вышли из этого, другие — нет, но одно можно сказать наверняка: я буду рядом, чтобы ты делала правильный выбор! И ещё одно, ещё одна деталь — тебе это, может, покажется советом старой дуры, но всё будет зависеть от того, будешь ли ты заниматься в школе или нет. Все девчонки, о которых я заботилась, переживали свой подростковый кризис, все, без исключения, но единственные, кто выбрался из этого, — те, кто не бросил учебу в средней школе, а потом и в старшей. А остальные, накопив отставание, так и не смогли его наверстать.

Я хихикаю ещё глупее.

— Ну, видите, вам не о чем беспокоиться. С начала учебного года я пойду в «Камиль-Се.

Ты впиваешься в меня глазами. Хотя ты и привыкла читать мои мысли как открытую книгу, я чувствую, что есть что-то, чего ты не понимаешь. Некая тёмная зона, которую твой взгляд профессионала по помятым мозгам не может проникнуть.

— Именно, я не поняла, почему ты вместе с Ниной так настаивала на том, чтобы сменить школу и пойти в «Камиль-Се. - Лучшая частная школа во всей агломерации! Но предупреждаю тебя: там не шутят ни с дисциплиной, ни с успеваемостью. Если ты не поднимешь свой средний балл с 7, ты там не продержишься и триместра.

Про себя я думаю: даже месяца мне хватит, но лаю, чтобы ты этого не заметила.

— Тогда почему они меня приняли?

— Потому что в «Ла-Прери» у нас пятьдесят семь детей, которых нужно устроить в школу, и мы же не будем всех вас отправлять в районную школу. Мы распределяем вас по разным школам, и все учебные заведения города должны участвовать в этой игре. Я тоже участвовала в ней, Фолетт, я отстаивала твое дело ради Камиль-Се, так что не разочаруй меня…

Я бы хотела по-настоящему разозлить тебя, хотя бы один раз.

— Я на каникулах, Бене. Я хотя бы на это имею право? Тогда поговорим об этом, когда пойдём выбирать мои карандаши и рюкзак! А пока перестаньте…

— Перестать что?

— Прилипать к нам как к липучке.

— Даже не думай об этом! Я тебя не отпущу.

Ты пытаешься поймать мой взгляд, но я отказываюсь, ускользаю, как угорь, и смотрю только на твой круглый живот.

— Да! Я точно знаю, что так!

Мы долго молчим. Я часто вспоминала, знаешь, Бене, о нашем разговоре в то утро. Простишь ли ты меня когда-нибудь? Простишь ли ты меня когда-нибудь за то, что я была с тобой такой злой?

Ты наконец с трудом встаёшь, и я догадываюсь, что ты бы предпочла остаться на диване. Ты роешься в сумке, тянешь время, словно хочешь немного помучить меня, и протягиваешь мне конверт.

— Вот, тебе письмо!

10

Лазарь

12 июля 1989 года

Дорогая Офелия,

Прошу прощения за мое долгое молчание. Моё последнее письмо, наверное, было написано уже больше десяти месяцев назад. Я обещал держать тебя в курсе, как только у меня появятся новые сведения. Как ты, наверное, догадываешься, я не связывался с тобой, потому что не получил никаких новостей. Ни одна новая звезда в нашей Большой Медведице до сих пор не засияла, хотя я не жалел сил.

Если я пишу тебе, то, как ты, наверное, догадываешься, это потому, что твой отец вышел на свободу. Я узнал об этом вчера. По правде говоря, в квартале Сорано все только об этом и говорят. Вернее, старики из квартала только об этом и говорят. Все остальные уже забыли ту ночь 29 апреля 1983 года.

Наверное, так даже лучше, Офелия.

Ты позволишь мне говорить с тобой откровенно, как я всегда делал?

Одно можно сказать наверняка: твой отец — последний, кто видел твою маму живой. Что бы ни видели семь звёзд нашей Большой Медведицы, ни один свидетель не знает столько, сколько он. Единственная камера, запечатлевшая то, что произошло в тот вечер, — это его глаза, и эта запись хранится в его голове.

Не знаю, захочешь ли ты с ним встретиться, но если хочешь знать моё мнение, я