может быть, лучше всего было бы назвать стилем обложки, ее чудесным и полным соответствием с книгой. Нам как читателю является совершенно ясным, что легкий грациозный (?) какой-нибудь рисунок нельзя поместить на обложке книги грандиозно-трагического (?) содержания. Что нельзя дать обложку для научной книги в тех же формах, как для сборника легкомысленных стихов. Что нельзя безнаказанно переносить рисунок обложки с одной книги на другую, ей совсем не соответствующую по теме, как это однако делалось у нас неоднократно. Сколько грехов!»

Какая чудовищная смесь эстетического поповства (грехи, грешить) с якобы «производственными» требованиями связи обложки с книгой!

Да, нельзя сделать хорошую обложку, не зная содержания книги, нельзя лепить одну и ту же обложку на разные по характеру книги, но не потому, что тогда нарушается какая-то «несказуемая» связь с текстом, а потому, что тогда обложка будет рекламировать только себя, а не книгу; потому что не зная с чем и к кому обращаешься, нельзя удачно рекламировать.

«Несказуемая» связь обложки с текстом требует, чтобы обложка на книге стихов Пушкина была бы другой, чем обложка на книге стихов Лермонтова, потому что стихи разные. А вполне «сказуемая» логика книжного дела говорит, что если и Пушкин и Лермонтов изданы в одном и том же издательском плане (например, академическом), то обложки должны быть одинаковы, потому что этим подчеркивается единство этого плана.

По этой же производственной логике следует, что одна и та же книга должна иметь разные обложки в зависимости от того, среди каких групп читателей она будет распространяться. А «несказуемости» до этого никакого дела нет – какая разница, в чьем присутствии и где произойдет «чудесная перекличка» обложки и текста!

Для иллюстрации своей теории – или, по его выражению, «теоретического течения мысли», – профессор Сидоров прилагает снимки с различных обложек, снабжая каждую краткой оценочной резолюцией. В этих резолюциях эстетский характер профессора распускается пышным павлиньим хвостом.

Совершенно не считаясь ни с характером изданий, ни с читательской психологией, ни с временем появления обложки, профессор Сидоров разглядывает каждую обложку в отдельности, в себе, как любитель-коллекционер, и высказывает свои личные вкусовые оценки, облекая их по возможности в наукообразную форму. Например: «Слишком щедрая роскошь орнамента… Перегруженный верх обложки, не совсем оправданные детали надписи… По существу, малохудожественная сенсация… Фигуры слишком мелки и разбросаны, нет органической связи… Внизу слишком много печати» и т. д. в том же роде.

Было бы бесполезно просить у профессора Сидорова объяснений на счет того, что означают выражения «слишком щедрые, не совсем оправданные, малохудожественные» и др. И почему все это плохо? Профессор Сидоров скажет, что здесь мы имеем дело с «несказуемым», с «эстетической ценностью», которую можно только чувствовать.

5

Последняя глава «Искусства книги» посвящена иллюстрации.

Что такое книжная иллюстрация? Каковы ее задачи?

Пытаясь ответить на этот вопрос, профессор Сидоров приходит к выводу, что иллюстрация может не быть связанной с текстом, что «искусство иллюстрации становится неожиданно близким иному большому искусству: театру (!), от которого также требовали раньше зависимости от литературы. Как и театр, изобразительная иллюстрация есть искусство, имеющее все права на то, чтобы быть самостоятельным (?!)».

Но профессор Сидоров тут же спохватывается. Как так не связано с текстом? Как так самостоятельна? А куда девалась «перекличка»? Запахло старым эстетическим ладаном. И профессор Сидоров, улыбаясь, успокаивает, – он пошутил.

«Книгой рожденная, к книге возвращается иллюстрация… Изобразительное искусство, если оно хочет быть честным, должно подчинить себя логике книжной формы».

Не знаю, хочет или не хочет быть честным изобразительное искусство, но если профессор Сидоров хочет быть честным, он признается, что в этом пункте он запутался безнадежно и как ему быть с иллюстрацией, решительно не знает. Чи она самостоятельна, чи нет.

Для нас, производственников, здесь никакого затруднения нет. Все зависит от характера издания. Есть книги, в которых иллюстрация не только самостоятельна, но играет главную роль (монография о художнике, детские книжки с картинками), где весь текст служит только объяснением. Есть книги, где иллюстрации столь же важны, как текст (научные, путешествия); и есть такие, где иллюстрация играет только роль добавления к тексту, платного приложения.

Но профессор Сидоров укажет, что первые два типа иллюстрированных изданий его не интересуют, а интересует только третий, тот, где иллюстрации специально делаются к тексту, и что тут-то вот и возникает вопрос, как их делать: считаясь с текстом или не считаясь?

Считаясь с читателем, скажем мы, повторяя уже сказанное относительно обложки.

Делая иллюстрации к Пушкину, толковый художник прежде всего осведомится, для кого предназначено это издание, и, сообразуясь с читательским кругом, приступит к своей работе. А то, про что спрашивает профессор Сидоров, никакого отношения к книжной иллюстрации не имеет, а относится целиком к «станковой графике»: должен ли художник, рисуя на литературные темы, близко держаться текста или может от него отступить?

Так как проблемы станкового искусства нас ни в какой мере не интересуют, мы уклонимся от ответа на этот не идущий к делу вопрос.

В заключение маленькая, но необычайно характерная деталь.

«На иллюстрацию надо – хочется – порою заставить смотреть читателя текста. Сделать это абсолютно неизбежным можно только одним путем: слить иллюстрацию с буквой так, чтобы не знали мы, где кончается одно, где начинается другое (!)».

Вот именно: слить так, чтобы слилось все в одно декоративное целое, в один сплошной узор, чтобы не знать, где кончается одно, где начинается другое, отодвинуть книгу на такое расстояние, чтобы нельзя было прочесть, уйти в другую комнату и оставить текст, обложку, виньетки, заставки и иллюстрации перекликаться друг с другом в уютных книжных шкафах за стеклянной стеной, ограждающей их от покупателя, читателя и прочего плебса.

Если вы думаете, что профессор Сидоров не знает, куда ведет такое искусство книги, вы очень ошибетесь. Он прекрасно знает. Вот что он говорит по этому поводу: «Любовь к книге, “библиофилия”, которая порою вырождается в “библиоманию”, как это ни странно, ведет зачастую к явлениям и взглядам, в корне противоположным первичной цели печатного искусства. Так, друзьям моим, библиофилам, нечего закрывать глаза на то, что мы любим книгу совсем иррационально, не думая о ценности ее содержания, любим ее за ее красоту, редкость или за те ассоциативные связи, которыми она порою богата. Помилуйте, эту книгу, этот вот самый экземпляр моей библиотеки держал в руках Пушкин! Вот пометы его на полях. Книга самая ничтожная может так стать своеобразным фетишем. А книга “красивая”. Вот она – в безукоризненном “любительском” переплете, с гравюрами, чистенькая,