о том, что это несправедливо. И куда занесет кривая таких размышлений? И до цугундера.

На помощь мне пришла, явно же сама того не желая, высокая дама в роскошном платье из голубого бархата, в которой я узнал жену Самойлова. Когда мы с Настей проходили мимо всплеснула руками и, призывая на помощь всё своё светское очарование, громко попросила меня развлечь публику:

— Господин виновник переполоха! Раз уж вы так легко лишаете нас дара речи своими дерзостями, извольте теперь усладить наш слух! Говорят, вы музицируете?

Её голос, звонкий и властный, немного хмельной и задорный, разнёсся по залу, заставляя всех обернуться. Некоторые гости одобрительно закивали, другие же переглянулись с недоумением — мол, что за странная идея? Еще одна от Дьячкова? Но возражать хозяйке никто не решился.

Я обвёл взглядом притихший зал. Отказываться было нельзя — это сочли бы за трусость или дурной тон. Да и в моих планах было как раз перестроить публику, дать новый повод для эмоций и разговоров.

В углу, на банкетке, отдыхала оставленная кем-то из музыкантов семиструнная гитара. Я изящно извинился перед Настей, которая смотрела на меня с тревогой и восхищением одновременно, и прошёл через зал, чувствуя на себе десятки взглядов — любопытных, настороженных, а где-то даже враждебных. Ну как же! Деньги собрал и никто не заклеймил вором. А ведь каждый был готов. Это только позиция принца, для присутствующих непонятная, останавливала. И Кольберг не решалась, хотя скрип ее зубов я почти что наяву ощущал.

Взяв инструмент в руки, я провёл пальцами по струнам. Звук был глубоким, бархатным, словно шёлковый шарф, скользящий по коже. Кто-то из гостей одобрительно хмыкнул, а юная барышня в розовом платье даже тихонько захлопала в ладоши. Чуть сдержаннее вела себя в этот раз дочь Герасима Федоровича Покровского. Сговорились они уже с Аркадием о венчании? Ну или намеки прозвучали?

Публика придвинулась ближе, образовав полукруг. Принц Ольденбургский тоже остановился неподалёку, скрестив руки на груди, всем своим видом показывая снисходительное любопытство. Его тонкие губы изогнулись в едва заметной усмешке, а глаза блестели холодным, оценивающим светом.

— Для начала, господа, позвольте прочесть вам кое-что из моих недавних, ещё нигде не записанных набросков, — произнёс я в наступившей тишине.

Пушкин ещё слишком юн, до его шедевров годы, а потому я без зазрения совести решил позаимствовать гениальные строки из будущего, присвоив их себе. Да, не хотел трогать Александра Сергеевича, но… душа просит и так подходит слог для нынешнего времени. Но пока что звучал гений Афанасия Фета:

Я тебе ничего не скажу,

И тебя не встревожу ничуть,

И о том, что я молча твержу,

Не решусь ни за что намекнуть…

Я читал проникновенно, играя интонациями, и видел, как у дам увлажняются глаза, а офицеры задумчиво опускают взгляды. Одна из пожилых дам даже достала кружевной платочек и украдкой промокнула уголки глаз. Молодой поручик, стоявший у колонны, заметно побледнел — видимо, вспомнил о своей возлюбленной, оставшейся где-то. Он как-то вяло себя вел на приеме, не танцевал. Словно бы отбывал вахту, а не развлекался, чем и привлекал мое внимание.

Никто не знал этих стихов, и я почти уверен, что постепенно, но завоевывал славу поэта. В зале раздались первые аплодисменты, сначала робкие, затем всё более уверенные.

Но этого было мало. Пальцы привычно пробежались по грифу, выбивая щемящий, красивый перебор.

— А теперь — романс. О том, что так часто сопутствует долгу и чести. О разлуке.

И я запел. Голос мой звучал чисто, заполняя бальный зал, а слова из старого советского фильма «Гардемарины, вперёд!» ложились на ярославский паркет XIX века, как родные. Первое четверостишие я выделил с особым, горьким чувством:

В делах любви, как будто мирных,

Стезя влюблённых такова:

Что русский взнос за счастье милых

Не кошелек, а голова.

Я видел, как Настя прижала руки к груди, её глаза заблестели от слёз. Рядом с ней пожилая дама вздохнула и пробормотала:

— Ах, как же это верно… Русский взнос за счастье превелик…

Музыка завораживала зал. Не давая им опомниться, я сменил ритм и аккорды, переходя ко второму шедевру из того же фильма — «Песне о любви»:

…Так годы скучны

Без права любви

Лететь на призыв

Или стон безмолвный твой

Когда прозвучал последний аккорд, зал на оцепенел. У каждой женщины была своя тоска, у мужчин, пусть они в этом не признаются и даже скроют переживание за усмешкой, своя. И не было равнодушных.

Молчание… Хлипкие аплодисменты, но было видно — зацепило людей. Если в будущем эта песня заставляла уходить глубоко в себя, то в этом времени подобными мотивами общество не разбаловано.

Я отложил гитару, подошёл к Насте, взял её дрожащую холодную ручку и, повернувшись к залу, громко произнёс:

— Господа! Раз уж сегодня вечер столь высоких чувств, я хочу воспользоваться присутствием цвета нашего общества. Имею честь провозгласить о своей помолвке с Анастасией Григорьевной Буримовой!

Зал снова ахнул, теперь уже в радостном удивлении. Послышались поздравления, дамы бросились обнимать Настю, осыпая её комплиментами. Один из купцов, тучный мужчина с пышными бакенбардами, даже воскликнул:

— Вот это новость! Да вы, сударь, настоящий герой нынешнего приема!

Я бросил взгляд на Георга Ольденбургского. Принц аплодировал вместе со всеми, но его лицо превратилось в застывшую маску, а губы превратились в тонкую нить. Ему категорически не нравилось происходящее. Я, какой-то ярославский выскочка, внаглую перебил всё внимание публики на себя, лишив его статуса главного солнца этой системы. В его глазах мелькнуло что-то холодное, опасное — словно он уже строил планы, как поставить меня на место.

Пользуясь абсолютной властью над вниманием толпы, я поднял руку, призывая к тишине.

— Но любовь, господа, бывает не только к женщине. Есть любовь к нашей истории, к нашей земле. В связи с этим я объявляю, что на мои личные средства и на средства всех неравнодушных, таких, как господа Покровские, в городе будет открыт Музей истории России и Ярославской губернии. Если у кого-то из вас в имениях пылятся предметы явной старины — летописи, оружие предков, знамёна — призываю вас во благо Просвещения сдать их в музей на почётное хранение! Пусть потомки знают наше великое прошлое.

Общество одобрительно загудело. Это было нечто новое, модное, в духе просвещённого века. Кто-то из дворян воскликнул:

— Отличная идея! У меня в усадьбе есть старинный меч, доставшийся от прадеда, который сражался под Полтавой! Но отдам только на хранение.

Другие закивали, обсуждая, какие реликвии можно передать музею. Даже принц Ольденбургский слегка приподнял