одного господина, который чуть ли не облизывается на мою будущую жену, пошел к людям дела, а не французской высокопарной речи.

Сейчас мой путь лежал прочь от этого блестящего водоворота — к тем немногим купцам и производственникам, что жались по углам.

Они стояли особняком, словно бы и не русские люди в своей стране, или какие-то «не такие». Проявляли минимум активности, стараясь не отсвечивать, хмуро поглаживали бороды и предоставляли сиятельному дворянству играть в привычные ярмарки тщеславия.

В целом, то, что на подобный раут вообще были приглашены купцы, уже само по себе удивляло. Не совсем это привычный подход для нынешних времен. Все же сословность в этой империи стояла на первом месте, и лишь где-то далеко позади плелись реальное состояние, ум и торговые обороты, деньги.

Мне, человеку с совершенно иной ментальностью, так и не проникшемуся этой дикой сословной спесью, было откровенно странно смотреть на происходящее. Да, для меня буржуа тоже классовые… ну пусть не враги, нет, я несколько пересмотрел свою позицию с крахом СССР. Но денежные мешки могут быть разные, как и все остальные. Среди большевиков, к сожалению, тоже хватало гнили, о чем свидетельствует и распад великой страны и немощь при решении многих социальных проблем ранее.

Но люди, имеющие колоссальные, неподъемные для многих аристократов капиталы — по сто тысяч рублей и больше, владеющие мануфактурами и торговыми лавками, складами, а кто и кораблями, — стояли здесь словно тени, в упор не замечаемые разодетым дворянством.

Впрочем, «не замечаемые» — это лишь на публику. Нет-нет, да и шмыгнет в их темный угол какой-нибудь увешанный орденами помещик, или проигравшийся в пух поручик. Подойдет, воровато оглянется, чтобы поменьше равных по статусу людей видели, что он уделяет внимание «мужичью с мошной», и начинает торопливо шептаться. Видать, голод — не тетка, а векселя горят. Да и если купцам зерно с поместий не продать, то кому? Не в Париж же его на телегах везти. А государство цену нормальную не ставит.

И вот они, купчины…

— Правильно вы, господин Дьячков, всё давеча сказали. Зрите в самый корень, — прогудел старик, представившийся Матвеем Матвеевичем Пастуховым. Он был крепок, кряжист, одет в добротный, но нарочито старомодный сюртук, а из-под кустистых бровей смотрели умные, цепкие глаза. — Блокада ентая континентальная — ни к чему она нам. Смерть это для торговли. Два-три года в таком укладе, и загнемся мы все. Пеньку торговать нынче некуда, лучшая парусина гниет на складах, амбары ломятся, а зерно не сторговать без Англии… Быть большой войне, думаю я. Иначе голод скоро пойдет по губерниям. Почище того, как деды сказывали, что при царе Годунове был!

Вряд ли его дед, конечно, мог жить при Борисе Годунове — хронология явно хромала. Но, видимо, в народной памяти тот страшный голод давно стал нарицательным мерилом любой катастрофы.

— Я рад, что вы не клеймите меня самозванным прорицателем или паникером, Матвей Матвеевич, — спокойно ответил я, глядя прямо в глаза старику. — Я ведь не предсказываю будущее по какому-то мистическому чутью. Я просто умею считать, немного думаю головой и знаю достаточно примеров из истории, чтобы ясно видеть, к чему всё идет… У истории, господа, есть свои железные законы. И они нерушимы, какие бы указы ни подписывали в столицах.

— Для нас, если уж говорить как на духу и без обиды… нам нужно решать дела с Францией. И решать жестко. Ну не гоже это терпеть! — горячо и резонно заявил другой собеседник, купец Иван Порфирьевич Оловянишников.

Старый Пастухов посмотрел на Оловянишникова с явным неудовольствием. Мол, лезешь поперек батьки в пекло, выскочка малолетняя. Хотя «малолетнему» Ивану Порфирьевичу на вид было лет двадцать пять, одет он был по более современной моде. И не выглядел глупцом. Скорее таким вот… суетливым что-ли. Словно бы времяпровождение на балу в тягость молодому купцу. Дела стоят, он стоит… и денег стоянием не заработать.

— Француз наше зерно, пеньку да лен не покупает, ему без надобности! А англы всё подчистую скупали, золотом платили! — не унимался Оловянишников, нервно теребя пуговицу. — Разоряют нас эти союзы!

— Господа, — я позволил себе легкую улыбку и чуть понизил голос, чтобы нас не услышали посторонние. — Оставим высокую политику государям. У меня к вам будут сугубо деловые предложения. Не откажете после выслушать?

При слове «деловые» купчины мгновенно преобразились. Вся грусть по судьбам родины разом слетела с их лиц, уступив место холодному, настороженному прагматизму. Они, наверное, до этой секунды думали, что я тут с ними лясы точу исключительно по доброте душевной, выказывая уважение. Может, отчасти и по доброте. Но и по делу тоже. Коммерция иллюзий не терпит.

— Изнова зерно с поместья продать желаете в обход казны? — тут же пошел в наступление Оловянишников, демонстрируя свою осведомленность. — Так землицы-то у вас, барин, почитай что и нет. Знаем мы ваши обороты. И зерна не будет. Кто-то, кому уже отказали, попросили вас обраться к нам?

— Ни зерно, ни пеньку со льном я вам продавать не собираюсь, — отрезал я.

— Мед, стало быть? Воск? — не унимался хваткий Иван Порфирьевич, под тяжелое, неодобрительное качание головой старика Пастухова, которому эта юношеская торопливость претила.

— А вот с медом, коли интерес есть, я вам потом отдельно подскажу, что да как можно сладить на пасеках, дабы добывать его втрое больше прежнего. Но сейчас другие дела у меня к вам будут, господа, — я выдержал паузу, заставляя их подобраться. — Хотел я попробовать с вашими капиталами одно новое оружие в серию пустить.

Купцы замерли. В глазах их читалось искреннее недоумение. Оружие… Да отродясь они таких дел не вели! Зачем им, солидным людям, менять уже давно освоенные, прибыльные ниши в экономике? Да и как оружие делать-то? Разве на это не нужно отдельное разрешение?

Но, с другой же стороны… В их головах с бешеной скоростью защелкали костяшки невидимых счетов. Если война с французом точно будет, а она будет, то открываются возможности очень даже лихо провернуть дела. Купить или произвести ружья сейчас, к примеру, да продавать казне в два, а то и в три раза дороже, когда грянет гром и государству припечет. Золотая жила!

Пастухов крякнул, разгладил бороду и, оттеснив плечом молодого Оловянишникова, веско произнес:

— Вот что я вам скажу, господин Дьячков… Приходите-ка вы ко мне завтра на обед. Накормим вас как следует, стерлядочку подадут, пироги, чайком побалуемся. Там, в тишине, да в кабинете, и погутарим обстоятельно, что к чему. Неча такие сурьезные разговоры в эдаком балагане говорить, — он обвел презрительным взглядом порхающих по