мне только чего-то потребовать — как пулей, мухой летел один из его приказчиков и беспрекословно исполнял поручение. Тот самый медный змеевик правильного сечения, который казался мне главной технологической сложностью, местные мастера-медники по приказу Самойлова выкатали и спаяли ровно за один день!

Сюда бы еще парочку манометров встроить в получающуюся конструкцию, чтобы контролировать давление и температуру паров, но… чего нет в девятнадцатом веке, о том не стоит и горевать. Зато сам медный аппарат вырисовывался монументальный, литров на сто затора. И прямо сейчас в теплых сараях мы уже высадили отборную пшеницу в ящики, чтобы прорастить ее на зеленый солод.

Будет и такой, чистейший хлебный дистиллят. В огромных дубовых чанах уже весело булькала брага, поставленная на лучшем липовом меду. Я приказал приказчикам закупить у заезжих персов мешок жгучего перца для особой настойки… В общем, мне бы здесь поработать плотно хотя бы с месяц, чтобы наладить всю технологическую цепочку от и до. Но я сильно рассчитывал на расторопность и природную сметку Самойлова — этот своего не упустит.

Воистину, неисповедимы превратности судьбы! Вчерашний враг, обещавший стереть меня в порошок, внезапно стал — ну, или еще находился в процессе становления — моим надежным партнером по нелегальному бизнесу.

Хотя, наверное, я пока либо слишком самонадеянно забегаю вперёд, либо неправильно оцениваю окружающую обстановку. Де-юре весь этот подпольный бизнес принадлежит исключительно Самойлову. Я здесь выступаю лишь в роли этакого заморского консультанта-технолога. Да и то — консультанта, который остался должен этому самому бизнесмену немало денег.

Зато теперь я могу спокойно ходить по улицам Ярославля, не озираясь по сторонам в постоянном ожидании какого-нибудь подвоха, ножа в спину или «силового решения вопроса» со стороны купеческих приказчиков. А что касается тех несчастных пятисот рублей, которые я, скрепя сердце, признал своим долгом перед ним — так они отобьются очень быстро. Как только наша первоклассная, чистая, как слеза, алкогольная продукция пойдет на рынок Ярославля и уедет в другие губернские города, вытесняя вонючий казенный сивушный спирт, эти пять сотен покажутся Самойлову смешными копейками.

Ну а в редкие часы отдыха я, конечно же, усиленно тренировался. Занимался по утрам с ребятами из класса физической подготовкой, бегал, тягал гири. Из дворовых ребят оставалось только четверо, но эти, было видно, настроены серьезно свою жизнь менять. Думаю, что уже скоро у меня найдется что им предложить. А еще — много и сосредоточенно стрелял. Так что смена вида дуэли со шпаг на пистолеты весьма кстати.

Аркадий Ловишников, как-то заглянувший посмотреть на мои занятия со своими подручными, на следующий день не удержался и высказал искреннее удивление теми поразительными переменами в меткости, которые я продемонстрировал.

Я и в прошлой своей жизни замечал эту странность: то ли огнестрельное оружие каким-то мистическим образом само «любит» меня, то ли склад моего ума таков, что я интуитивно и очень быстро разбираюсь в баллистике, понимая, как брать упреждение и во что именно стрелять. Но главное — я начал стабильно попадать.

А попадать здесь было из чего. Мне предоставили две пары роскошных старых дуэльных пистолетов французской работы. Правда, из них, судя по растертым нарезам и обгоревшему казеннику, явно уже много и часто стреляли, и потому они были признаны местными бретерами непригодными для честных поединков. Предназначались они теперь только лишь для черновой тренировочной стрельбы. Пистолеты были капризными, с тяжелым спуском и катастрофически неточными на дистанции свыше двадцати шагов.

Но я не сдавался. Я целыми днями экспериментировал с навеской пороха, насыпая то чуть меньше, то чуть больше, с точностью до грана. Я отливал пули разного веса, пробовал определить, в какую именно сторону уводит круглую свинцовую пулю изношенный ствол, и пытался понять баллистику, почему она упорно не желает попадать ровно в яблочко мишени. В конце концов, в этом жестоком мире от того, насколько хорошо я изучу характер своего оружия, напрямую зависела моя жизнь.

Жаль, что стреляются совсем новым оружием, иначе я был бы куда как уверенным в исходе дуэли.

Чуть слышный, деликатный стук в дверь вырвал меня из короткого сна. Я мгновенно открыл глаза, в ту же секунду обретя полную ясность ума.

Тайком от Насти, чтобы лишний раз не тревожить ее и не напоминать, что именно сегодня на рассвете состоится моя дуэль с этим заносчивым сынком богатой вдовы, я еще с вечера попросил Алексея Григорьевича разбудить меня заведомо до восхода солнца.

Мне нужно было обязательно выспаться. Мой горячий оппонент, уповая на кураж, мог позволить себе бодрствовать всю ночь, накачиваясь шампанским в компании таких же бретеров. Но мне для твердой руки требовался ясный рассудок. И это очень хорошо, что парень отнесся к моему поручению с должной исполнительностью и разбудил меня вовремя, не издав лишнего шума.

Настя, конечно же, знала о том, что у меня предстоит поединок. В таком небольшом городе утаить подобное невозможно. Вот только в какой-то момент эта тема стала для нас негласным, тяжелым табу. Моя любимая женщина словно заставила себя забыть об этом — сразу после того, как несколько раз горько проплакалась на моем плече и получила в ответ мое мягкое, но непреклонное неодобрение. Слезами пули не остановишь, а нервы перед боем они треплют изрядно.

И теперь я, наполнившись суровой, холодной решительностью сразу по пробуждении, старался двигаться по спальне абсолютно бесшумно.

Пока одевался, в голову навязчиво лезли мысли купить и надеть под сюртук несколько плотных шелковых рубах. Вроде как ходили упорные слухи — и среди военных, и в свете, — что четыре или пять слоев хорошего шелка слабая дуэльная пуля из гладкоствольного пистолета на излете пробить не способна: вязнет в ткани.

Прагматик внутри меня кричал, что на войне все средства хороши. Но я тут же одернул себя. Если подобное вскроется после выстрела, если секунданты заметят эту броню — позора мне не избежать. Для местного общества это клеймо труса, несмываемое до конца дней. Придется играть по их дурацким правилам.

Я полностью оделся. Застегнул сюртук на все пуговицы и перед самым уходом бросил долгий взгляд на посапывающую в кровати любимую женщину. А затем перевел взгляд и на маленького Андрюшу, свернувшегося калачиком под ее боком.

— Что же ты, сыночек, нам с мамкой вчера прервал такое замечательное времяпровождение? — едва слышно, одними губами прошептал я. Впрочем, без какой-либо злости, а скорее с теплой грустью и умилением.

Вспомнился вчерашний вечер. Когда мы, намеренно пораньше укладывающиеся спать, вдруг осознали, что просто спать рядом нам не суждено. Разгоряченные от случайных прикосновений