Наши секунданты тем временем о чем-то переговаривались, причем вполне дружелюбно. Улыбались, только что в голос не смеялись. Словно господа офицеры просто решили встретиться рано утром, полюбоваться рассветом и подышать свежим воздухом.

Не хватало еще цыган с гитарами. Впрочем, в карете у Аркадия пара бутылок шампанского имелась. Между прочим, пока что это вино не пользовалось здесь бешеной популярностью. Может, из-за перебоев с поставками из Франции, а может, наши доблестные воины еще не побывали в Париже и не распробовали игристое в полной мере.

— Господа! — голос секунданта Кольберга прозвучал неожиданно громко, заставив птиц сорваться с веток. — Прошу вас подумать. Невозможно ли примирение?

Я впервые с того момента, как сбросил на противника словесную бомбу, посмотрел на Кольберга.

Он стоял ни жив ни мертв. Побледнел так, что сливался с утренним туманом, глаза опустил в землю. Наверняка сейчас в его юной голове со скрежетом проворачивались шестеренки, пытаясь переварить услышанное.

Не знаю, что ударило по нему сильнее: мои слова о том, что барон — не его отец, или осознание того факта, что матушка в очередной раз влезла в его жизнь, попытавшись решить дело чужими руками. Ведь если я сейчас во всеуслышание заявлю о полицейской засаде, позора Кольберг не оберется до конца своих дней. В полку ему этого не простят.

— Господа, ответьте же! Согласием или отрицанием, но ответьте! — поторопил Аркадий, чувствуя повисшее напряжение.

Я выдержал театральную паузу, глядя на поникшего юношу.

— Я готов простить барона Кольберга, — ровным, спокойным голосом высказал я свою позицию. — И забыть об инциденте. Если он, разумеется, принесет свои извинения.

И вот как получается: я снова заложник обстоятельств. Ждем, господин барон. Выбор за вами.

Неужели он решил меня убить? Убить, чтобы вместе со мной умерла и та тайна, которую я ему только что открыл? Но с такими мелко дрожащими руками, с такой нетвердой, проваливающейся походкой — разве можно всерьез рассчитывать на победу в дуэли?

Или он решил умереть сам? Выбрал столь изощренную форму самоубийства, чтобы позволить мне выстрелить и попасть, смыв кровью позор своего происхождения?

Мы встали спина к спине у воткнутой в землю гусарской сабли, обозначавшей центр позиции. Начали отсчитывать каждый свои десять шагов.

Русская дуэль — самая злая дуэль. Дистанция, с которой дозволяется открывать огонь, столь мала, что если кто-либо твердо решил упокоить своего противника, у него есть на это все шансы. Именно поэтому большинство поединков в империи заканчиваются либо выстрелами в воздух, либо нарочито мимо — доказывать свою храбрость смертью из-за пустяка дураков мало.

Отсчитав положенные десять шагов, мы развернулись лицом друг к другу. Оба встали в пол-оборота, прижимая свободную руку к груди, чтобы максимально уменьшить зону поражения и хоть как-то прикрыть сердце самим пистолетом.

— Сходитесь! — прозвучала резкая команда секунданта.

Я сделал первый шаг. Мой противник последовал моему примеру, хотя и заметно замешкался. Еще шаг. И еще…

Кольберг дернул рукой, начиная выводить тяжелый пистолет на линию прицеливания. Длинное дуло гладкоствольного, абсолютно непредсказуемого оружия уставилось в мою сторону — туда, куда Бог пошлет пулю.

Я пока даже не показывал вида, что собираюсь стрелять. Пусть расстояние и мало, но гарантированно попасть с него можно лишь в том случае, если превосходно знаешь конкретно этот ствол, да еще и обладаешь отменным навыком.

Оружейники часто делают дуэльные пистолеты так, чтобы разлет на дистанции доходил до полуметра, чтобы дуэлянт до последней секунды не знал, куда именно полетит свинец. Хотя тут всегда лотерея. Вполне может оказаться, что мастер не схалтурил, а добросовестно собрал качественный гладкоствол, бьющий точно в цель на коротких дистанциях.

Я внимательно следил за тем, куда целится барон. И уже отчетливо понимал: убивать он меня не собирается. Ствол сильно заносило влево от моего силуэта. Даже с учетом того, что пуля может уйти вправо, стало ясно — что-то в этот момент Кольберг для себя осознал. Может, понял, что вести себя как ничтожество больше нельзя? Что пора вылезать из-под матушкиной юбки, становиться человеком и соответствовать гордому гусарскому мундиру, который он носит?

— Бах!

Грянул выстрел. Правое плечо мгновенно обдало злым жаром. Я не сразу понял, что непредсказуемая круглая пуля всё-таки срикошетила от невидимой воздушной ямы, чиркнула по мне, вспорола сукно сюртука и сорвала кусок плоти.

Я покачнулся, но чудом устоял на ногах. Остановился.

Сквозь рассеивающийся сизый дым я увидел Кольберга. Он смотрел мне прямо в глаза — сурово и решительно. Признаться, я от него такого не ожидал. Выходит, мальчик прямо сейчас, на этой поляне, стал мужчиной? Ведь этот процесс не завершается в тот момент, когда юнец впервые познает женщину. Мужчина — понятие куда более фундаментальное. Мужчиной нужно себя «осознать». Под дулом чужого пистолета, например.

Мы стояли и смотрели друг на друга. И я знал, что прямо сейчас, по всем неписаным правилам дуэльного кодекса, имею полное право призвать его к барьеру. Он будет обязан подойти к той самой воткнутой сабле, а я смогу подойти вплотную и выстрелить в него в упор. Если бы я хотел смерти этого мальчишки, я бы так и сделал.

Но я хотел его проучить. А заодно проучить и его властную мать. Показать, что во мне достаточно благородства, и получить в лице баронессы если не союзника, то хотя бы гарантированный вооруженный нейтралитет.

Я прекрасно понимал: если сегодня здесь прольется кровь ее сына, старая баронесса ни перед чем не остановится. Эта злая, высохшая женщина, живущая только своим отпрыском, пойдет по миру с сумой, но покарает меня так жестоко, как только сможет. Уничтожит меня и мою семью. Убивая барона, нужно было сразу планировать, как убить и его мать. А это уже пахло слишком дурно. Я все-таки не серийный убийца.

— К барьеру! — жестко потребовал я, не опуская пистолета.

Решительность барона тут же дала крен. На подкашивающихся ногах, бледный как полотно, он сделал те самые роковые семь шагов и замер возле сабли.

Его секундант, капитан-гусар, шумно выдохнул сквозь зубы. Несмотря на то, что всё происходило в строгих рамках оговоренных правил, он не смог сдержать глухого междометия, но вмешиваться не стал. Вот так. Честь полка и позор дороже жизни.

Я подошел вплотную и небрежно поднял свой пистолет, направив ствол почти в упор в грудь мальчишки. Стоять в пол-оборота ему не было уже никакого смысла.

— Бах! — я выжал спусковой крючок и с небольшим замедлением отправил в полет пулю.

Глава 6