колени, схватил бессильно свесившуюся руку матери и принялся что-то бессвязно причитать, размазывая по щекам пьяные слезы.

Следом за ним в зал вломился еще один персонаж. Он бесцеремонно, словно тоже частично лишился рассудка, расталкивал локтями толпящихся и отчаянно ничего не понимающих гусар. Это был тот самый грузный мужик, Афанасий, который еще утром пытался предотвратить нашу дуэль. Доверенное лицо семьи.

Баронесса с хрипом втянула воздух. Приоткрыла один глаз, затем второй. Расфокусированный взгляд заметался по бревенчатому потолку, потом сфокусировался на залитом слезами лице сына. Рядом тяжело дышал Афанасий.

— Афанасий… ты? — безжизненным, шелестящим голосом произнесла вдова. И тут же сжала пальцы на рукаве Кольберга. — Сын мой! Живой…

— Воды! Быстро! — скомандовал я трактирщику, зажимая плечо рукой.

Нет, прямо сейчас передо мной лежала не всесильная интриганка, не опасный враг, которого нужно уничтожить. Это была всего лишь сломленная страхом старая женщина, которая в эту секунду требовала простой человеческой эмпатии и сочувствия.

И, может быть, позже, в холодном рассудке, я и пожалею о своей минутной слабости, но прямо сейчас я искренне ей сопереживал и хотел, чтобы она пришла в себя. Гнать от себя эти нормальные, живые человеческие эмоции я не собирался ни в коем разе. Я не машина для убийства.

— Ты жив… Что… что произошло? — приходя в себя и тяжело опираясь на локти, хрипло спросила Кольберг. Она не сводила лихорадочно блестящих глаз с сына.

Афанасий бережно помог ей сесть, отряхивая с подола ее тяжелого темно-фиолетового бархатного платья мелкие камушки.

И тут вдова посмотрела на меня. Взгляд моментально изменился. Мутная пелена спала, уступив место цепкому, холодному и изучающему прицелу. Она уже все поняла.

— Вы стрелялись? — последовал жесткий, рубленый вопрос. Это спрашивала уже не слабая, упавшая в обморок старушка. Это говорил человек, привыкший получать четкие ответы.

— Да, — спокойно ответил я, выдерживая ее тяжелый взгляд. И, не давая ей опомниться, сразу же добавил: — И я считаю, баронесса, что нам нужно с вами очень серьезно поговорить. Не думаю, что есть хоть малейший смысл продолжать враждовать. Как видите, я сохранил жизнь вашему сыну.

— Я… я тоже не хотел убивать вас, господин Дьячков! — тут же встрял молодой барон, видимо, решив на фоне происходящего похвастаться собственным мнимым благородством.

— Я знаю об этом, господин Кольберг, — я слегка склонил голову, кривя губы в усмешке. — Именно поэтому я и хочу поговорить с вашей матушкой. Нам есть что обсудить. Смею надеяться, баронесса, я могу быть весьма полезным для вашей семьи.

«Как и вы — для меня», — мысленно добавил я, глядя в сузившиеся глаза умной и опасной женщины.

От авторов:

СКИДКИ ДО 50 % Бывалый офицер гибнет и попадает в СССР 80х. Теперь он советский пограничник. Армия, боевое братство, козни иностранных разведок

Читать здесь: https://author.today/work/393429

Глава 7

Ярославль.

28 сентября 1810 года.

Сладковатый запах ладана заставлял меня морщиться. Не знаю, может быть это так меня не воспринимает Бог? Все же в прошлой жизни я был ярым атеистом. Не нравится мне ладан и запах свечей. Но с последним приходится и вне церкви мириться.

А вот хор хорош! не менее дюжины женских и мужских голосов на клиросе выводили «Исаие, ликуй». И делали это так проникновенно, что, казалось, сами лики святых на иконостасе смотрели на нас с одобрительной теплотой. Так что однозначных эмоций я не ощущал. Хотя, казалось, событие в моей жизни такого масштаба, что стоило забыться обо всем и только наслаждаться моментом.

Я стоял перед аналоем. Строгий черный сюртук сидел как влитой. А рядом…

Рядом была Анастасия Григорьевна. В своем подвенечном платье цвета топленого молока, с нежной веточкой флердоранжа в темных волосах, она казалась почти неземной. Ее рука, чуть подрагивающая, лежала в моей. Я чувствовал ее волнение и краем большого пальца успокаивающе поглаживал ее тонкое запястье. Хотя, тут бы обоюдно… У меня ведь тоже колени подрагивали.

Настя бросила на меня быстрый взгляд из-под полуопущенных ресниц — в ее темных глазах было доверие. Любовь, какие-то эмоции, связанные с этим чувством — все это важно. Но! Мне доверяли! Абсолютно. И понимание этого факта наделяло меня дополнительной ответственностью.

Позади тихонько всхлипнула теща, Елизавета Леонтьевна. Она промокала глаза кружевным платочком, умиляясь моменту, и, готов поспорить, уже мысленно расставляла новую мебель в нашей гостиной. Это сейчас она выглядела умиленной. Но… уже пробовала меня «на зуб». «Подпортила эмаль» только.

Рядом с Елизаветой Леонтьевной, вытянувшись во фрунт, стоял брат Насти, Алексей. В своем парадном платье он выглядел строгим и торжественным. Удивительный парнишка. Тот случай, что одежда определяет отношение. Во рванине не отличить от босоты безродной. Но в строгом сюртуке уже явный же аристократ.

А чуть сбоку, ухватившись за полу моего сюртука, замер маленький Андрюша. Настя сшила ему для этого дня бархатный костюмчик, и сейчас мальчишка, широко распахнув глаза, завороженно смотрел на батюшку в золотом облачении. Для него это была сказка. Для меня — точка невозврата. Я брал на себя ответственность за этих двоих в мире, который не прощал слабости.

— … венчается рабе Божей Анастасии… — густым, обволакивающим басом выводил батюшка, а я никак не мог унять мелкую, предательскую дрожь в коленях.

Сзади меня стоял Аркадий Игнатьевич и тоже несколько отвлекал. Он так пыхтел, словно держал надо мной не изящную венчальную корону, а пудовую гирю. Можно было бы подумать, что мой шафер вчера изрядно перебрал в трактире «У заставы», снимая предсвадебный мандраж, но, судя по бледному лицу и испарине на лбу — нет.

Аркадий к таинству подошел со всей мыслимой серьезностью и перед венчанием даже честно постился, отчего теперь откровенно слабел ногами в духоте храма. По крайней мере, такие сведения были у меня.

Сентябрь — самый тот период, чтобы жениться. Урожай уже собрали, житницы полны, так что мука, хлеб, да и мясо на рынках не так чтобы сильно дорогие. Столы для гостей можно накрыть богато, по-купечески, не пробив при этом брешь в скромном жалованье преподавателя.

Да, впрочем, какое мне сейчас было дело до цен на овес и говядину! Все эти сугубо практичные, приземленные мысли крутились в голове лишь для того, чтобы хоть как-то зацепиться за реальность. Потому что она ускользала.

Священник монотонно читал молитву, а я, повинуясь какому-то странному инстинкту, скользнул взглядом по толпе приглашенных. Много людей я не приглашал. Так… несколько условно друзей, но больше, что даже забавляло, условных врагов.

И тут, в полутени за массивной колонной, я встретился взглядом с Кольберг.