Баронесса стояла чуть поодаль от основной толпы разодетых дам. Строгое закрытое платье глубокого винного цвета, на плечах — темный соболь. Никаких кричащих украшений, только нитка крупного жемчуга. Поймав мой взгляд, баронесса едва заметно кивнула.

И не понять было до конца, что именно этим жестом хотела сказать вдова. Или, что «ты погоди, скоро я прирежу тебя»; или все же «я остаюсь благодарной за то, что сохранил жизнь моему сыны, и что все договоренности в силе».

Память тут же услужливо подкинула мне тот вечер, когда состоялась дуэль и мы поговорили с баронессой по душам и на разрыв голосовых связок, ибо и я позволил себе покричать.

Баронесса принимала тогда меня в своей малой гостиной, отделанной зеленым шелком. Она сидела в кресле с высокой спинкой, словно на троне, и задумчиво помешивала серебряной ложечкой чай в тонкой фарфоровой чашке.

— Итак, ты знаешь мою тайну… Я знаю тайну Настаськи…

— Анастасии Григорьевне, позвольте. И это уже и моя тайна. И что тогда? Станем охотиться друг за другом? Или все же договоримся? — говорил я.

— Ты опасный человек, — баронесса отставила чашку. Ее взгляд стал цепким, колючим. — Умный, дерзкий, не имеющий здесь корней, но стремительно обрастающий связями. Как из безнадежного вышел вот этот… Нет, я войне всегда предпочитаю мир. Но… мой сын — он для меня все. И если…

— Я уже сохранил жизнь ему. Договоримся, и вопрос вовсе перестанет нас тревожить.

— Перестань перебивать меня, мальчишка! — выкрикнула тогда Кольберг.

А я так и не сразу ответил. Для человека, который еще помнит, что он был стариком, «мальчишка» звучит, как комплемент.

— Согласна ли ты, раба Божия Анастасия… — между тем продолжал басить батюшка, и его голос гулким, торжественным эхом отражался от расписанных сводов собора.

— Согласна, — едва слышно, дрожащим от волнения и внутреннего трепета голосом отвечала Настя.

Похоже, что для нее этот древний обряд значил куда как больше, чем для меня. Я, конечно, тоже изрядно нервничал, но скорее по привычке, словно стоял не перед алтарем в девятнадцатом веке, а в обычном ЗАГСе своей прошлой жизни. Настя же была искренне, глубоко верующей, и эта искренность стократно усиливала эффект от происходящего. Для нее этот шаг был сакральным, раз и навсегда. И, наверное, это было правильно — женщина ведь, для нее такие вещи всегда важнее и тоньше чувствуются.

Краем глаза я заметил, как старушку Кольберг тем временем почтительно усадили на специальную резную лавку, стоявшую в храме у стены. Казалось, что тогда, когда она в панике подняла на уши весь город, вдова сожгла добрую половину своих жизненных сил в отчаянных попытках найти и спасти непутевого сына. Лицо ее сейчас казалось бледнее обычного, плечи чуть ссутулились. Но ничего, обманываться ее слабостью не стоило: бабуля эта из крепкой, дерзкой породы. Дай ей только срок — оправится, попьет еще чьей-нибудь свежей кровушки и быстро восстановит свой внутренний баланс.

Память вновь скользнула в тот душный кабинет, где мы с ней делили сферы влияния и деньги. Ну или подписывали перемирие, осознавая, что военные действия и для меня и для Кольберг, могут привести к непоправимому.

— Пятьсот… — твердо говорил я, глядя в ее немигающие, холодные глаза. Торг шел жестко.

— Триста, — как отрезала она тогда, поджав узкие губы.

Нам понадобилось не менее получаса словесной эквилибристики, чтобы сдвинуть эту сумму до компромиссных трехсот пятидесяти рублей. Это мы так азартно спорили, решая, сколько именно будет положено получать на воспитание маленького Андрюши.

Слышал бы принц Ольдербургский, как мы рьяно делили именно его деньги. Но, думаю, что не стоит слышать и знать о подобном разговоре.

И, разумеется, те деньги, что я с боем выторговывал для Насти и Андрея, мы собирались тратить строго по назначению, обеспечивая мальчишке будущее. А вот весь остаток солидных «алиментов» вдова, по сути, просто прикарманивала, оставляя в своей семье.

— И живите в том доме без всякой платы, — пошла на финальную, но весомую поблажку баронесса, желая закрепить сделку, чтобы я уже точно согласился и перестал тянуть из нее жилы.

И я принял это предложение. Был абсолютно уверен, что и практичная теща, и сама Настя останутся довольны — они в своих самых смелых мечтах и на меньшее не рассчитывали. Но куда важнее денег становилось то, что этим негласным договором мы прекращали открытую, изматывающую вражду. Худой мир с негласной хозяйкой уезда стоил куда больших денег, чем жалкая сотня-другая рублей.

— Согласен, — произнес я после пары минут нарочито тяжелых раздумий, словно делая ей огромное одолжение.

— Вот и правильно, Сергей, все правильно… Тогда вот тебе еще кое-что, чтобы молчал и был мне благодарен, — усмехнулась баронесса, выдерживая поистине театральную паузу.

Я не давил и ни единым мускулом не показал тогда, что заинтригован. По правде говоря, мне хотелось уже быстрее закончить этот раут, вернуться к себе, снять сюртук и поменять повязку. Плечо тогда дергало тупой болью, и нужно было внимательно посмотреть, что там со швами, не разошлись ли они окончательно от моего напряженного сидения в кресле.

К слову, следующий день я провалялся бревном и с температурой. И сейчас, по прошествии уже семи дней, окончательно не пришел в норму.

— Плавильщиков издаст ваши песни и стихи. Малой книжицей, малым тиражом, но издаст. Уж сколько он вам там заплатит… — нехотя, словно отрывая от сердца, процедила вдова. — То уже ваше все.

Она произнесла это таким тоном, будто бы даже на эти жалкие писательские гонорары изначально хотела наложить свою костлявую руку, да в последний момент передумала. Сколько там может предложить издатель? Конечно заведомо меньше, чем хотел на мне заработать. Но такова суть его ремесла. Вот наработаю себе имя, могу и требовать высоких гонораров. А пока, пусть бы публика пристрастилась к моему… плагиату.

— … цените друг друга, ибо нынче вы связаны нерушимыми узами… — вырвал меня из прагматичных воспоминаний торжественный глас батюшки, перешедшего к финальной проповеди.

Вот и всё. Обряд закончился. И я… официально женат на самой прекрасной женщине в этом мире.

Тяжелый золотой венец, наконец-то, покинул мою голову. Я повернулся и посмотрел на Настю. Она сияла. Ее губы чуть дрожали в счастливой, робкой улыбке, а во взгляде, устремленном на меня, читалось такое неподдельное, чистое счастье, что все прошлые интриги, высокомерные баронессы, унижения и страхи за будущее разом отступили на задний план, превратившись в никчемную серую пыль.

Мы вышли из полумрака храма на залитую сентябрьским солнцем паперть, крепко держась за руки. Свежий воздух ударил в голову лучше вина. Я залез в карман сюртука,