тайной. Клянись, что Лив лгала.

Тишина стала такой плотной, что в ней было слышно дыхание Хельги.

Хравн смотрел на ткань.

Долго.

Слишком долго.

— Боги не отвечают на приказы ярла, — сказал он наконец.

Эйрик кивнул.

— Значит, человек ответит перед людьми.

— Ты не имеешь права судить меня один.

— Один — нет.

Эйрик повернулся к дому.

— На рассвете тинг продолжится. Но теперь вопрос не в том, ведьма ли Вара. Вопрос в том, кто убил Рагнхильд и кто пытался убить Арни.

Хравн резко поднял голову.

— Ты меняешь тинг ради неё.

— Нет, — сказал Эйрик. — Ради мёртвых, которые слишком долго молчали.

Мне стало трудно дышать.

Не потому что красиво.

Потому что страшно.

Когда мёртвые начинают говорить, живые обычно хватаются за ножи.

Асгейр вдруг шагнул вперёд.

— Брат, никто не спорит, что это требует ответа. Но обвинять годи в убийстве жены ярла при полном доме — значит рвать ткань власти. Если ошибёшься, дом не переживёт.

— А если промолчу? — спросил Эйрик.

Асгейр мягко развёл руками.

— Тогда дом переживёт ночь.

Вот он.

Выбор труса, который звучит как мудрость.

Я смотрела на Асгейра и впервые по-настоящему испугалась не его улыбки.

Его логики.

Потому что она была понятна. Дом. Зима. Союз. Хакон. Раненые. Дети. Не рви сейчас — доживём до утра.

Так уже молчали о Рагнхильд.

Так молчали о Лив.

Так чуть не замолчали обо мне.

Эйрик тоже понял.

— Ночь уже не пережила Рагнхильд, — сказал он.

Асгейр замолчал.

Хакон медленно поднялся.

— Эйрик Ульвссон, если ты продолжишь, южный берег должен знать, с кем заключает союз: с домом, где ярл держит закон, или с домом, где ведьма переворачивает святилища.

— Тогда смотри внимательно, Хакон, — ответил Эйрик. — Утром ты увидишь и то, и другое.

Ингрид опустила глаза.

Похоже, чтобы спрятать улыбку.

Совсем маленькую.

Совсем неуместную.

Почти союзническую.

Я вернулась к Хельге.

Девочка снова спала. Лоб горячий, но не пылает. Пульс лучше. Мать сидела рядом и шептала ей что-то в волосы, уже не спрашивая у меня разрешения каждую секунду.

Хорошо.

Одно живое хорошо среди слишком большого зла.

— Вара, — тихо сказала Тора.

Я повернулась.

Она стояла у стола, держа красную нить на краю ткани. Лицо у неё снова изменилось.

— Что?

— Здесь что-то вшито.

Все замерли.

— Не трогай, — сказала я и подошла ближе. — Коль, нож. Маленький.

Кузнец подал тонкий нож, который сам сделал для моих ран.

Ирония судьбы, конечно.

Я аккуратно поддела край шва.

Красная нить была старая, местами сгнившая. Она рвалась тяжело, будто держала не ткань, а всё прошлое дома.

Под швом оказался узкий кожаный карман.

Плоский.

Почти незаметный.

Гудрун поднесла светильник ближе.

Я раскрыла карман кончиком ножа.

Внутри лежала маленькая полоска бересты, свернутая в тонкую трубочку и перевязанная волосом.

Не нитью.

Волосом.

Светлым.

Очень тонким.

У меня по спине прошёл холод.

Эйрик сделал шаг ко мне.

— Что это?

Я взяла трубочку двумя пальцами.

Береста крошилась от старости. На ней были тёмные, почти исчезнувшие черты. Не руны Коля. Не узоры. Буквы? Знаки? Я не сразу поняла.

Тора побледнела.

— Это женская вязь.

— Чья? — спросил Эйрик.

Она не ответила.

Но смотрела на волос.

На светлый волос.

И я поняла раньше, чем она сказала.

Рагнхильд.

Эйрик тоже понял.

В доме опять стало тихо.

Тишина была уже не страхом.

Она была порогом.

Я осторожно развернула бересту.

Но верхний слой треснул.

— Нет, — выдохнула я и замерла. — Нужен пар. Влага. Нельзя так. Она рассыплется.

Эйрик смотрел на свёрток так, будто там лежало сердце его мёртвой жены.

— Ты сможешь открыть?

— Не сейчас. Не здесь. Если поспешить — потеряем всё.

Хравн вдруг сказал:

— Сожгите это.

Все повернулись к нему.

Он понял ошибку сразу.

Но было поздно.

Эйрик посмотрел на него.

— Почему?

Хравн молчал.

И в этом молчании было больше признания, чем во всех словах за ночь.

Я сжала крошечный свёрток в пальцах.

— Потому что это не просто ткань, — сказала я. — Это было послание.

Эйрик медленно повернулся ко мне.

В его глазах стояла такая боль, что я почти пожалела, что сказала.

Почти.

— От Рагнхильд? — спросил он.

Я посмотрела на светлый волос, перевязавший бересту.

— Думаю, да.

За стеной начал светлеть снег.

До рассвета оставалось совсем немного.

А у нас в руках впервые был не сон Лив, не бред раненого и не горький запах.

У нас был голос мёртвой женщины.

И Хравн только что сам попросил его сжечь.

Глава 34. Голос Рагнхильд

Береста лежала у меня на ладони и рассыпалась от одного дыхания.

Маленькая, тёмная, хрупкая. На вид — ничего. Мусор, который можно было случайно смахнуть со стола вместе с золой.

А весь Волчий дом смотрел на неё так, будто я держала сердце мёртвой женщины.

Наверное, так и было.

Эйрик стоял рядом. Слишком неподвижный. После красной ткани, слов Торы, признания Арни и молчания Хравна он будто превратился не в камень даже — в лёд, под которым уже трещала вода.

— Открывай, — сказал он.

Я сжала пальцы вокруг бересты и тут же испугалась, что сломаю.

— Нет.

В доме будто кто-то вдохнул.

Эйрик медленно повернул ко мне голову.

— Что значит “нет”?

— Значит, если я открою её сейчас, она рассыплется. И вы получите не голос Рагнхильд, а труху.

— Ты можешь сохранить?

— Не знаю.

Честный ответ никому не понравился.

Особенно мне.

Хравн, стоявший под охраной у очага, тихо сказал:

— Слышите? Даже ведьма боится читать то, что сама же вытащила.

Я не посмотрела на него.

Если смотреть на каждую змею, можно забыть, где пациент.

А сейчас пациентом была береста.

— Мне нужен пар, — сказала я. — Тёплый, не кипящий. Чистая доска. Тонкий нож. Мягкая ткань. Свет. И чтобы никто не дышал мне в затылок, иначе я начну кусаться.

Коль тут же сказал:

— Нож есть.

— Конечно есть. У вас на любую эмоцию нож.

Гудрун уже распоряжалась:

— Аста, воду. Руна, светильник. Сольвейг, доску. Не эту, чистую. Чистую, я сказала!

Руна появилась у стола быстрее, чем Коль успел нахмуриться.

— Ты должна быть у детей, — сказал он.

— Хельга спит. Тора сказала, можно.

Тора