стало страшнее.

— Я дала Рагнхильд отвар, — сказала она. — Слабый. Такой давали женщинам после тяжёлых родов. Она кричала от боли. Крови было много. Я дала то, что знала.

— А потом? — спросил Эйрик.

— Потом ей стало хуже. Я подумала — роды забирают её. Такое бывает. Женщины уходят после родов, даже если сильные. Мы все говорим это, чтобы не сойти с ума.

Йорунн у стены крепче прижала к себе свою маленькую дочь.

Тора продолжила:

— Потом я почувствовала другой запах. Горький. Сильнее моего. Спросила, кто давал чашу. Мне сказали — Хравн благословил воду. Я… промолчала.

— Почему? — спросил Эйрик.

Голос был не громкий.

Но от него хотелось отступить.

Тора посмотрела на него.

— Потому что если бы я сказала, что чаша могла убить, ты спросил бы: почему я не поняла раньше? Почему я дала первую? Почему не стояла у её постели каждую минуту? Я испугалась, что смерть Рагнхильд повесят на мои руки.

Она сглотнула.

— А потом Лив пришла ко мне. С этой тканью. Сказала, что это было у постели. Что чаша пахла не моими травами. Что Рагнхильд звала её. Я велела ей молчать, пока не будет доказательства. Она сказала: “Если я буду молчать, следующей станет не женщина, а мальчик”.

Хальвдан.

Я почувствовала, как холод прошёл по спине.

Эйрик тоже понял.

— Что? — спросил он.

Тора не отвела глаз.

— Лив боялась за Хальвдана.

В доме кто-то охнул.

Хравн вдруг засмеялся.

Тихо.

— Старая вина красиво говорит, когда находит новую хозяйку.

Тора повернулась к нему.

— Не смей.

— Ты боишься моей правды, Тора? Ты сама сказала: ты дала первый отвар. Ты сама стояла у постели. Ты сама молчала, когда женщина умирала. Теперь ведьма принесла тебе удобное имя, и ты бросаешь свою вину к моим ногам?

Он говорил мягко.

Почти с жалостью.

И это было отвратительно.

Потому что часть людей дрогнула.

Я видела.

Тора виновата. Это правда.

Хравн умел взять правду и повернуть её острым концом туда, куда надо.

— Да, — сказала Тора.

Все посмотрели на неё.

Она выпрямилась.

— Я виновата. Я боялась. Я молчала. Я велела Лив ждать, и она умерла почти вместо меня. Но моя вина не делает тебя чистым.

Хравн перестал улыбаться.

— Твоими руками Рагнхильд получила первую чашу.

— А твоими — последнюю.

Тишина.

Слова упали точно.

Как нож на стол.

Эйрик шагнул к Хравну.

Тот не отступил. Но впервые я увидела — хотел.

— Ты давал Рагнхильд пить? — спросил Эйрик.

— Я благословлял воду для твоей жены.

— Ты давал ей пить?

— Я молился, пока женщины суетились вокруг её крови.

— Ты давал ей пить?

Третий раз.

Тяжёлый.

Хравн поднял подбородок.

— Я служил богам.

Эйрик ударил бы его.

Я видела.

Все видели.

Но он остановился.

Не потому что простил.

Потому что наконец понял: Хравну нужен удар. Нужно стать святой жертвой перед людьми. Нужна кровь на губе и возмущённый шёпот толпы.

Эйрик не дал.

Это было важнее кулака.

— Арни, — сказала я.

Мой голос прозвучал хрипло.

Бьёрн тут же повернулся к кладовой.

— Он спит.

— Разбудить.

— Ему нельзя.

— Мне нужно одно слово. Потом пусть спит хоть до весны.

Бьёрн посмотрел на Эйрика.

Тот кивнул.

Арни вынесли не сразу. Его не стали тащить к очагу полностью — только открыли дверь кладовой, чтобы он видел стол. Я подошла первой, проверила пульс, дыхание, повязку. Слабый. Но живой.

— Арни, — сказала я. — Слышишь?

Он открыл глаза с трудом.

— Опять… умираю?

— Не отвлекайся. Видишь ткань?

Свейн приподнял его голову.

Арни посмотрел на стол.

Сначала мутно.

Потом глаза стали яснее.

Страх сделал то, что не смогла боль.

— Она, — прошептал он.

— Громче, — сказал Эйрик.

Арни сглотнул.

— Она. Та. У Хравна. В ящике. Я видел.

Хравн тихо произнёс:

— Тебе было сколько? Десять зим? Одинокий трэлль, боящийся теней.

— Да, — сказал Арни.

Дом замер.

Он продолжил, задыхаясь:

— Я боялся. Потому и запомнил. Ты ударил меня тогда. Сказал, если скажу — вырежешь язык и бросишь воронам. Я… молчал.

Свейн сжал плечо Арни.

— Хватит, мальчик.

— Нет, — прохрипел Арни. — Пусть слышат. Лив не врала.

У меня закололо глаза.

Лив не врала.

Два слова.

Для неё, может быть, первые честные слова в этом доме после смерти.

Я вдруг почувствовала, как в груди что-то дрогнуло — не моё. Тихое. Болезненное. Почти облегчение.

Лив слышала.

Или я хотела, чтобы слышала.

Хравн обвёл взглядом дом.

Он всё ещё держался.

Но уже не владел воздухом.

— Хорошо, — сказал он. — Пусть будет ткань. Пусть будет горький запах. Пусть старая женщина ищет чужую вину. Но спросите себя, люди Волчьего дома: если я хотел смерти Рагнхильд, зачем хранить ткань? Зачем не сжечь? Зачем держать под идолом?

Вот это был хороший вопрос.

Проклятье.

Очень хороший.

Люди зашептались.

Даже я на миг замерла.

Почему?

Почему хранить улику столько лет?

Зачем прятать, а не уничтожить?

Ингрид вышла вперёд.

— Потому что ткань была не только уликой.

Все посмотрели на неё.

Хакон чуть заметно нахмурился.

Ингрид не дрогнула.

— Люди не хранят опасные вещи без причины. Если её не сожгли, значит, она могла ещё понадобиться. Для угрозы. Для обмена. Для власти над тем, кто тоже был замешан.

Асгейр медленно поднял глаза.

Вот теперь я посмотрела на него.

И увидела.

Не страх толпы.

Не гнев.

Расчёт, который вдруг сбился.

Он понял: если Хравн падёт, тот может потянуть за собой всех, кто когда-либо улыбался рядом с ним слишком долго.

Хравн тоже посмотрел на Асгейра.

Коротко.

Почти ласково.

— Ингрид Хакондоттир умна, — сказал он. — Но южные женщины любят искать торг там, где север знает о богах.

— Не прикрывайся севером, — сказала Гудрун. — Север не прячет тряпки под двойным дном.

Коль хмыкнул:

— И плохо сделанным.

— Коль, — сказала Гудрун.

— Что? Это правда.

На миг дом снова почти стал домом.

Почти.

Но потом Эйрик взял красную ткань.

Через чистую шерсть, не голыми руками.

И положил её перед Хравном.

— Клянись.

Хравн посмотрел на него.

— Что?

— Клянись на своих богах, что не давал Рагнхильд отравленную чашу. Клянись, что не прятал ткань ради власти над чужой