девочке.

— Хельга. Слышишь меня?

Нет ответа.

Пульс быстрый, слабый. Губы сухие. Руки холодные. Надо возвращать жидкость. Маленькими порциями. Но если она не глотает — захлебнётся.

— Тора, держи голову набок. Не назад. Набок. Если её вырвет, чтобы не захлебнулась.

Тора кивнула и села у изголовья.

— Аста, смочи губы.

— Да.

— Руна, считай капли. Громко. Каждую.

Руна встала рядом, вся белая.

— Я смогу.

— Знаю.

Мать Хельги попыталась схватить меня за рукав.

— Она умрёт?

Я посмотрела ей в лицо.

Ответа, который она хотела, у меня не было.

— Она жива. Значит, работаем.

Женщина закрыла рот ладонью и кивнула.

Я взяла чистую ткань, смочила тёплой водой, провела по губам Хельги. Потом — капля на язык.

Девочка не сглотнула.

Плохо.

Ещё капля.

Горло чуть дрогнуло.

— Раз, — прошептала Руна.

Ещё.

— Два.

Ещё.

— Три.

Толпа молчала.

Я слышала всё: треск огня, чьё-то тяжёлое дыхание, тихий плач матери, как за стеной кашлянул раненый Арни, как Хравн где-то у двери сказал почти неслышно:

— Считайте. Боги тоже считают.

Я не повернулась.

— Пусть учатся у Руны.

Кто-то нервно выдохнул, почти рассмеялся, но сразу замолчал.

На седьмой капле Хельгу вырвало.

Резко.

Тора удержала голову, Аста подставила ткань, мать вскрикнула.

— Всё хорошо, — сказала я, хотя ничего хорошего тут не было. — Не останавливаемся. Ждём. Теперь снова.

— Она же не держит! — крикнул кто-то.

— Потому что ей дали слишком много и не то. Теперь будем давать правильно.

— Ведьмины слова, — сказал Хравн.

Эйрик тихо произнёс:

— Ещё одно слово, и ты выйдешь в снег.

Хравн замолчал.

Я снова смочила губы Хельги.

Капля.

Руна дрожащим голосом:

— Один.

Капля.

— Два.

Капля.

— Три.

В этот раз Хельга сглотнула лучше.

Потом ещё.

Потом вдруг судорожно вдохнула и закашлялась.

— Хорошо, — сказала я быстро. — Кашляет — значит, борется.

— Это хорошо? — прошептала мать.

— Сейчас да.

У меня самой руки дрожали. Я прижала их к ткани, чтобы никто не видел.

Девочка снова закашлялась, слабенько, жалко. Но глаза под веками задвигались.

— Хельга, — сказала я. — Дыши. Вот так. Молодец. Не уходи.

Она не открывала глаз.

Но пальцы шевельнулись.

Мать увидела первой.

— Она… она сжала!

— Не трогай, — сказала я мягче, чем могла бы. — Пусть силы идут на дыхание.

Женщина застыла, зажав руки у груди.

Мы поили её долго.

Не чашей.

Не глотками.

Каплями.

Время стало маленьким: капля, вдох, сглатывание, пауза. Снова капля. Снова вдох. Руна считала до десяти, потом начинала сначала, потому что сбивалась. Аста меняла мокрую ткань. Тора держала голову и молчала. Молчала так сосредоточенно, будто сама боялась спугнуть жизнь.

Наконец Хельга открыла глаза.

Мутные.

Тёмные от жара.

Но открыла.

— Мама, — прошептала она.

Мать издала такой звук, что у меня в горле стало больно.

Она потянулась к ребёнку, но остановилась сама.

Посмотрела на меня.

Ждала.

Господи.

Она ждала разрешения обнять собственную дочь.

Вот что сделал с ними страх.

— Руки, — сказала я тихо.

Она тут же сунула руки в чашу с тёплой водой, которую Аста подала без слов.

Потом я кивнула.

Женщина осторожно коснулась волос Хельги.

— Я здесь, маленькая. Я здесь.

Хельга снова закрыла глаза, но теперь дыхание стало ровнее.

Слабое.

Опасное.

Но не то, с которым уходят прямо сейчас.

Я выдохнула только тогда, когда поняла, что весь дом выдохнул вместе со мной.

И тут Хравн сказал:

— Боги дали ей отсрочку.

Я повернулась медленно.

Очень медленно.

— Нет.

Голос вышел тихим.

Но люди услышали.

— Ей дали воду. Чистую. Тёплую. Капля за каплей. Ей дали покой. Ей дали руки, которые не мешали. Боги, может, смотрели. Не знаю. Но делали это мы.

Хравн улыбнулся.

— Гордыня.

— Нет. Ответственность.

Эйрик вышел вперёд.

— Хравн Кетильссон, твой отвар едва не убил ребёнка.

— Ты обвиняешь меня при людях?

— Да.

Одно слово.

В доме стало так тихо, что слышно было, как горит жир в светильнике.

Да.

Не потом.

Не после рассвета.

Не у Камня.

Здесь.

При всех.

Хравн посмотрел на людей.

— Я дал матери надежду.

Фрейдис, стоявшая у двери, вдруг сказала:

— И мне давал.

Все повернулись.

Она была бледная, в старом платке, с пустыми глазами. Рядом Олав. Он держал её за плечо, но она говорила сама.

— Ты сказал ждать. Сказал, дурное выйдет. Сказал, если я понесу сына к лекарке раньше, боги отвернутся.

Хравн сжал губы.

— Твоё горе…

— Не трогай моё горе, — сказала Фрейдис. — Ты уже держал его слишком долго.

Я не могла дышать.

Ингрид опустила взгляд, но я увидела: её пальцы сжались на краю плаща.

Гудрун стояла прямо, как столб у двери. И впервые за всё время на её лице была не только жёсткость. Там было что-то похожее на печальное удовлетворение: женщины начали говорить.

Хравн посмотрел на Эйрика.

— Ты позволишь им судить годи слезами?

— Я позволю им говорить, — сказал Эйрик. — Слишком долго за них говорили другие.

Асгейр наконец оторвался от столба.

— Брат, осторожнее. Дом и так на краю. Если ты сейчас…

Эйрик не повернулся к нему.

— Я сказал Хравну выйти до рассвета. Теперь говорю иначе. Он останется под стражей до проверки его святилища.

Хакон резко поднял голову.

— Ты берёшь годи под стражу?

— Я беру под стражу человека, чьи слова связаны с двумя мёртвыми детьми, отравленной женщиной и стрелой в свидетеля.

Хравн поднял руки.

— Слышите? Ведьма говорит — ярл хватает служителя богов.

Хельга вдруг застонала.

Маленький звук.

Очень слабый.

Все повернулись.

Девочка открыла глаза и прошептала:

— Воды.

Одно слово.

Никаких громов.

Никакого знака на небе.

Просто ребёнок, который попросил воды.

Я взяла чашу.

Мать Хельги заплакала, но уже иначе.

— Маленькими глотками, — сказала я.

И мать сама повторила:

— Маленькими.

Я помогла ей поднести чашу.

Хельга выпила.

Совсем немного.

Но сама.

Люди смотрели.

На девочку.

На чашу.

На руки матери.

На меня.

А потом Коль вдруг шагнул к Хравну.

— Я открою твой ящик.

Хравн медленно повернулся к нему.

— Ты не имеешь права касаться священного.

— Я умею открывать дерево, — ответил кузнец. — А священное пусть потом само жалуется.

Свейн хрипло рассмеялся.

— Пойду с ним. Старые глаза