будто ударили под дых.

Дети.

Опять дети.

Он не спорил с водой, чашами, свидетельством, женщинами.

Он взял живых детей и сделал их мерой моей вины.

— Нет, — сказала я.

Слишком тихо.

Никто не услышал.

Хравн продолжил:

— До рассвета Вара останется под взглядом людей. Пусть лечит, как умеет. Пусть кипятит воду. Пусть шепчет над чашами. А утром мы увидим: пришла ли жизнь с её руками или смерть.

— Нет, — повторила я громче.

Теперь услышали.

Я вышла вперёд.

— Дети не знаки. Не ваши. Не моих рук. Не богов. Они дети.

Хравн посмотрел на меня.

— Боишься проверки?

— Я боюсь, что если кто-то умрёт, ты опять сделаешь из ребёнка камень для моей двери.

— Значит, допускаешь смерть?

— Я допускаю правду. Иногда люди умирают, даже если мы делаем всё. Но это не значит, что их можно использовать после.

Тишина.

Ветер.

Снег.

Эйрик смотрел на меня. Я не смотрела на него.

Я смотрела на женщин.

На Фрейдис.

На Йорунн.

На мать Хельги.

На тех, кто держал больных детей ночью и понимал, что Хравн сейчас привязывает их дыхание к моей шее.

— Хотите знак? — сказала я. — Вот знак. Если мы будем поить детей чистой водой, мыть руки, держать больных отдельно и не слушать тех, кто велит ждать, — больше детей выживет. Не все. Но больше. Это мой знак. Не красивый. Не небесный. Просто живые.

Слова повисли.

Хравн улыбнулся.

Он понял: я не выиграла.

Я только сказала правду, а правда часто слабее страха, когда на кону ребёнок.

Эйрик поднялся к Камню.

— До рассвета Вара будет лечить детей. Под защитой Волчьего дома. Арни будет под охраной. Утром люди пойдут к дому Хравна и проверят его слова. Тинг не завершён.

— И если умрёт ребёнок? — спросил Хрольд из толпы.

Эйрик посмотрел на него.

— Тогда утром мы всё равно будем искать правду. Не камни.

Это было почти “нет”.

Почти.

Но не оно.

Хравн склонил голову.

— Пусть рассвет покажет.

Люди начали расходиться медленно.

Не как после решения.

Как после отсрочки.

Я стояла у Камня и чувствовала, как колени становятся ватными. Щека горела от удара Фрейдис. Горло болело от слов. Внутри было пусто и холодно.

Гудрун подошла первой.

— Жива?

— Пока.

— Значит, идём к детям.

Да.

Конечно.

Пока мужчины спорили о богах, суде, знаках и чистоте дома, дети всё ещё могли хотеть воды.

Я повернулась к спуску.

И увидела Хравна.

Он стоял у края круга и смотрел не на меня.

На Арни.

Спокойно.

Слишком спокойно.

Потом его взгляд скользнул к лесной тропе за Камнем, туда, где снег уже заметал следы.

И я поняла: до рассвета опасность была не только в болезни.

Если Арни доживёт, Хравну придётся отвечать.

А такие люди не ждут рассвета сложа руки.

Я ускорила шаг.

— Бьёрн!

Он повернулся.

— Что?

— К Арни. Сейчас.

Он понял не сразу.

Потом понял.

И побежал.

Но со стороны лесной тропы уже раздался короткий свист.

Почти птичий.

Почти случайный.

Арни на носилках вдруг выгнулся и захрипел.

Я бросилась к нему.

На снегу рядом с его плечом дрожала тонкая чёрная стрела.

Глава 31. До рассвета

Стрела дрожала в снегу рядом с плечом Арни.

Тонкая. Чёрная. Почти красивая, если забыть, что её только что выпустили в человека, который должен был говорить правду.

Арни захрипел.

Я упала на колени рядом с носилками.

— Не трогать! — крикнула я, потому что Бьёрн уже потянулся к стреле.

Он замер.

— Она в нём?

— Сейчас узнаю. Факел ближе!

Кто-то поднёс огонь. Свет заплясал по снегу, по лицам, по раскрытым ртам. Люди ещё не успели понять, что произошло. Только что был тинг, слова, Хравн, дети, страх — а теперь смерть решила не ждать рассвета.

Стрела прошла не в сердце.

Слава всем богам, в которых я всё ещё не верила.

Она вошла выше старой раны, под ключицей, чуть сбоку. Плохо. Очень плохо. Но не сразу мёртв. Древко дрожало от каждого его вдоха.

— Арни, смотри на меня.

Он не смотрел.

Глаза закатились, губы посерели.

— Вара? — голос Эйрика был рядом.

— Если сейчас начнёте спрашивать, кто стрелял, я ударю.

— Что нужно?

Хорошо.

Вот это уже лучше.

— Нести в дом. Медленно. Древко не трогать. Если сломается внутри — будет хуже. Бьёрн, держи плечи. Свейн, голову. Ты, — я ткнула пальцем в ближайшего воина, — неси факел и смотри под ноги, а не на меня. Если уроните, я вас всех потом сама зашью в один мешок.

Свейн хмыкнул.

— Злая — значит, живая.

— Очень спорное утешение.

Люди расступались перед нами.

Не сразу.

Слишком медленно.

— Назад! — рявкнул Эйрик.

И вот тут я услышала в его голосе то, чего раньше не было.

Не просто приказ.

Ярость.

Такая холодная, что толпа отступила почти испуганно.

Хравн стоял у Камня.

Лицо спокойное. Слишком спокойное.

— Нельзя уносить его, — сказал он. — Раненый должен говорить перед людьми, пока дух ещё не ушёл далеко.

Я даже не повернулась.

— Если его духу понадобится проводник, я вас позову.

Кто-то ахнул.

Эйрик шагнул к Хравну.

— Ещё слово — и тебя уведут под стражей.

Тинг замер.

Хравн медленно поднял глаза.

— Ты угрожаешь годи у Камня?

— Я предупреждаю человека, рядом с которым слишком часто умирают свидетели.

Вот это уже было не трещина.

Это был удар топором по старой стене.

Асгейр быстро вмешался:

— Брат, сейчас не время…

— Молчать.

Одно слово.

Асгейр замолчал.

И мне стало ясно: сегодня Эйрик больше не считает улыбки.

Он считал кровь.

Мы понесли Арни вниз.

Снег скрипел под ногами. Ветер бил в лицо. Я шла рядом с носилками, держала ладонь у его горла и считала пульс. Слишком быстрый. Слабый. Дыхание неровное, но есть. Стрела двигалась при каждом вдохе — значит, рядом грудная клетка, возможно, плевра, возможно, сосуд. Если её вытащить неправильно, он может умереть у меня под руками за несколько мгновений.

Я ненавидела этот мир.

Ненавидела отсутствие нормальных инструментов.

Ненавидела стрелы.

Ненавидела Хравна.

Ненавидела, что даже сейчас часть меня думала: если Арни умрёт, нас всех утопят в его молчании.

У входа в дом стояла Гудрун.

Она увидела стрелу и не задала ни одного вопроса.

— Кладовая?