видят то, что молодые прячут.

— И я, — сказала Гудрун.

Эйрик кивнул Бьёрну.

— Двое воинов. Хравна держать здесь.

Хравн улыбался.

Но теперь улыбка была другой.

Тонкой.

Натянутой.

Я видела, как у него дрогнуло веко.

Он боялся.

Не толпы.

Не меня.

Ящика.

Коль, Свейн, Гудрун и двое воинов вышли в снег.

Дом остался ждать.

Хельга пила по капле. Арни за стеной дышал. Фрейдис стояла у двери, как человек, который сказал правду и теперь не знает, что с пустотой внутри. Эйрик стоял между Хравном и очагом.

А я сидела рядом с девочкой и впервые за эту ночь не чувствовала себя одной.

Ждать пришлось недолго.

Но каждая минута тянулась, как жила под ножом.

Потом дверь распахнулась.

Коль вошёл первым.

В руках у него был маленький деревянный ящик с выломанным дном.

За ним Гудрун.

Её лицо было белым.

В руках она держала красную ткань.

Не обрывок.

Не клочок.

Целый кусок, потемневший по краям, с тёмными пятнами и той самой нитью, которую я видела в чужой памяти.

Дом замер.

Гудрун положила ткань на стол у очага.

От неё поднялся слабый горький запах.

Хельга тихо задышала у меня под рукой.

Хравн не сказал ни слова.

И именно это стало его первым настоящим признанием.

Глава 33. Красная ткань

Красная ткань лежала на столе у очага.

И весь Волчий дом смотрел на неё так, будто она могла сама заговорить.

Она была больше, чем тот обрывок, который принёс Свейн. Почти целый кусок плотной шерсти, потемневший по краям, с засохшими пятнами, которые давно стали почти чёрными. Один угол был разорван. По другому шёл грубый шов красной нитью.

Тот самый шов.

Та самая нить.

Та самая горечь.

Я стояла рядом с Хельгой, держала пальцы на её маленьком запястье и не могла отвести глаз от ткани.

Мир снова стал двойным.

Очаг. Люди. Дым. Хравн с разбитой губой.

И поверх этого — снег, красное в белом, Лив на коленях, пальцы в крови, мужской голос:

“Она должна молчать до тинга”.

Меня качнуло.

Аста сразу оказалась рядом.

— Вара?

— Я здесь.

Не уверена, что это было правдой.

Тело Лив помнило эту ткань так, будто её вырезали из кожи.

Гудрун стояла у стола, всё ещё держа руки над находкой, но не касаясь. Коль рядом с ней сжимал выломанное дно ящика. Свейн щурился, как человек, который много лет смотрел в туман и теперь наконец увидел скалу прямо перед носом.

Эйрик подошёл к столу.

Медленно.

Не как к вещи.

Как к мёртвой.

— Где нашли? — спросил он.

Голос был ровный, но я видела его руку. Пальцы сжались так, что побелели костяшки.

Коль поднял обломок доски.

— Под идолом. Ящик был пустой сверху. Внизу — второе дно. Плохо сделано. Кто-то торопился или думал, что никто не посмеет ломать.

— Я бы не посмел, — сказал Свейн. — Поэтому хорошо, что ломал кузнец. У кузнецов совести меньше.

Коль бросил на него тяжёлый взгляд.

— Зато руки крепче.

Никто не засмеялся.

Даже я.

Хравн стоял у очага.

Двое воинов Эйрика держали его по бокам, но не трогали. Пока не трогали. Он смотрел на красную ткань спокойно. Слишком спокойно для человека, у которого из святилища только что вытащили вещь, связанную с мёртвой женой ярла и ядом.

— Это священная ткань, — сказал он наконец.

В доме кто-то шумно вдохнул.

Я почти рассмеялась.

Почти.

— Конечно.

Хравн посмотрел на меня.

— Ты не понимаешь обрядов этого дома, чужая женщина.

— Зато я понимаю, когда человек придумывает ответ позже вопроса.

Его глаза стали холодными.

— Эта ткань была заперта, потому что на ней нечистое.

— Удобно.

— Лив принесла её ко мне.

Имя ударило по дому.

Лив.

Лив Торстейндоттир.

Мёртвая, обвинённая, почти утопленная, но всё ещё удобная для чужой лжи.

— Она пришла после смерти Рагнхильд, — продолжил Хравн. — Говорила безумные слова. Держала эту ткань. Я забрал её, чтобы не дать скверне расползтись по дому.

— И поэтому спрятал под идолом с двойным дном? — спросила Гудрун.

Хравн повернул к ней голову.

— Не всё, что делают для богов, нужно показывать женщинам у очага.

Гудрун медленно улыбнулась.

Неприятно.

— А вот это ты зря сказал.

Эйрик поднял руку, не давая ей продолжить.

— Почему ты молчал?

— Потому что Лив была уже виновна. Её слова только усилили бы страх.

— Нет, — сказал Эйрик. — Почему ты молчал, когда Рагнхильд умирала?

Вот теперь Хравн впервые не ответил сразу.

Маленькая пауза.

Короткая.

Но дом услышал.

Тора подошла к столу.

Она двигалась медленно, будто каждый шаг давался больнее старых костей. Лицо у неё было серым. Не от усталости. От того, что человек слишком долго держал внутри правду, и она наконец начала ломать рёбра.

— Дайте мне посмотреть.

Эйрик повернулся к ней.

— Тора.

— Если хочешь правду, дай старой дурной женщине наконец сделать то, что она должна была сделать много зим назад.

Гудрун осторожно развернула ткань шире.

Запах поднялся сильнее.

Горький.

Тёмный.

Сухой.

У меня сразу сжало горло. Хельга зашевелилась у меня под рукой, и я заставила себя вернуться к ней: дыхание ровнее, пульс слабый, но не падает.

Живая.

Пока живая.

Тора наклонилась к ткани, понюхала, потом коснулась пятна пальцем. Не языком, слава всем богам и санитарному просвещению, которое я, похоже, всё-таки внедрила страхом.

Она долго молчала.

— Чемерица, — сказала она наконец. — Горький корень. И ещё… маковая слеза. Слишком много.

Дом молчал.

Кто-то из женщин прошептал:

— От боли?

Тора закрыла глаза.

— В малой мере — от боли. Чтобы роженица спала. Чтобы судорога отпускала. Чтобы сердце не билось как бешеное.

— А в большой? — спросил Эйрик.

Тора открыла глаза.

Смотрела не на него.

На ткань.

— В большой сердце путается. Руки холодеют. Человек просит воды. Рот горчит. Дыхание слабеет.

Я увидела, как лицо Эйрика стало белым.

Не всё.

Только под кожей, глубоко.

Но я уже знала эти признаки.

Он снова слышал Рагнхильд.

“Просила воды”.

“Горечь во рту”.

“Три дня умирала”.

— Ты знала? — спросил он.

Тора подняла голову.

— Я знала, что запах был не тот.

— И молчала?

— Да.

Одно слово.

Старое.

Тяжёлое.

В доме словно что-то просело.

Тора не оправдывалась сразу. И от этого её признание