мы и умираем чаще.

Руна всё ещё держала светильник.

Пламя дрожало у неё в руках.

Я осторожно взяла бересту на доске и перенесла к полке.

Внутри было странно пусто.

Не спокойно.

Просто слишком много голосов вошло в меня за эту ночь: Лив, Рагнхильд, Арни, Фрейдис, Хельга, Хравн, Эйрик. Каждый тянул в свою сторону.

А я всё ещё должна была дышать, лечить и не дать этой хрупкой бересте умереть окончательно.

У двери раздался шум.

Быстрые шаги.

Потом голос Бьёрна:

— Ярл!

Эйрик вышел первым.

Я — за ним, потому что уже знала: если люди кричат после слов “Хравн”, “Хакон” и “Асгейр”, ничего хорошего там не лежит.

В большом доме у очага стояла Сигрун.

Без плаща.

С распущенными волосами.

На щеке кровь. Не её, кажется. Или не только её.

Она держала за воротника мальчишку из людей Асгейра — того самого, что часто бегал между амбаром и причалом. У мальчишки тряслись губы.

— Нашла у задней двери, — сказала Сигрун. — Пытался уйти к старой тропе.

— Кто? — спросил Эйрик.

Сигрун бросила мальчишку на колени.

Тот всхлипнул.

— Асгейр велел, — выдохнул он. — Сказать Орму, что бересту нашли. И что Хравн должен молчать до огня.

— До какого огня? — спросила я.

Мальчишка поднял на меня испуганные глаза.

— До того, который сожжёт святилище.

За спиной кто-то вскрикнул.

А я вдруг поняла.

Если святилище сгорит, пропадёт всё, что ещё можно найти.

Следы трав.

Ящики.

Другие письма.

Может быть, имя человека, который стоял рядом с Хравном.

Эйрик схватил плащ.

— Бьёрн!

Но снаружи уже ударил крик.

Далёкий.

С улицы.

— Огонь!

Дверь распахнулась, и в дом ворвался запах дыма.

Не очажного.

Другого.

Жадного.

Горького.

Свейн выругался:

— Святилище горит.

Я посмотрела на бересту у себя за спиной.

На красную ткань.

На Эйрика.

И поняла: голос Рагнхильд мы услышали.

Теперь кто-то собирался сжечь всё, что могло ответить ей.

Глава 35. Пожар у святилища

Огонь пах иначе, когда приходил не из очага.

Очажный дым был частью дома. Он въедался в волосы, одежду, кожу, заставлял глаза слезиться, но всё равно означал тепло, еду, жизнь.

Этот дым был другим.

Жадным.

Горьким.

В нём была смола, мокрое дерево, горелая шерсть и что-то ещё — сухое, зерновое, страшное.

Я поняла это раньше, чем кто-то сказал.

Горело не только святилище.

— Склад, — выдохнула Гудрун.

Она стояла у двери большого дома, сжимая ключи так, что костяшки пальцев стали белыми.

Снаружи кричали люди.

Не как на тинге. Не как у моей двери с камнями. Там был страх толпы, которая хочет ударить. Здесь — страх дома, который вдруг понял, что может умереть не от меча, а от голода.

— Вода! — рявкнул Эйрик. — Все к складу! Бьёрн, людей к святилищу. Коль — топоры. Снег, шкуры, всё мокрое!

Дом взорвался движением.

Мужчины хватали вёдра. Женщины тащили мокрые шкуры. Кто-то кричал про детей. Кто-то про зерно. Кто-то про Хравна.

Я обернулась к полке, где лежали береста и красная ткань.

— Это забрать.

Гудрун уже была рядом.

— Я сама.

— Не руками.

— Думаешь, я совсем без головы?

— Сегодня я думаю плохо обо всех.

Она схватила чистую доску с берестой и завернула её в плотную ткань. Красную ткань взяла через старую шерсть. Прижала к груди, будто это был младенец.

— В мою комнату, — сказала она. — Под сундук с железом. Если дом сгорит — всё равно сгорит последним.

— Обнадёживает.

— Иди.

Я бросилась наружу.

Холод ударил в лицо, но сразу пропал под жаром.

Святилище Хравна стояло ниже склона, у старых камней. Сейчас над ним поднимался столб дыма. Огонь лизал крышу, полз по сухому дереву, прыгал по смоляным балкам. Люди пытались закидывать его снегом, но снег шипел и исчезал, будто огонь смеялся.

А дальше, за святилищем, краснело второе пламя.

Склад.

Не весь. Пока не весь.

Но одна стена уже горела.

Гудрун была права.

Это был не просто пожар.

Это была зима, которая вдруг получила нож.

Я побежала туда, где кричали громче.

У склада двое мужчин пытались выбить дверь, третий валялся в снегу и держался за лицо. Сольвейг тащила ведро, споткнулась, пролила половину и выругалась так, что даже Бьёрн бы оценил.

— Вара! — крикнула Аста.

Она была у стены склада. Вся в саже, с мокрой тряпкой у рта. Рядом на снегу сидела женщина, прижимая к груди руку. Кожа на предплечье покраснела, местами вздувалась. Ожог.

— К воде! — сказала я. — Холодной. Не снегом тереть! Просто держать в воде.

Женщина уставилась на меня.

— Но снег…

— Если хочешь содрать кожу — три снегом. Если хочешь руку — в воду.

Аста тут же потащила её к бочке.

Я подбежала к мужчине, который держался за лицо. Он кашлял, хрипел, глаза слезились, борода с одной стороны подпалилась.

— Дыши.

— Я дышу!

— Плохо.

— Спасибо!

— Рот закрыть мокрой тканью. Не лезь обратно.

Он попытался подняться.

Я схватила его за плечо.

— Не лезь!

— Там зерно!

— Там дым. Ты умрёшь быстрее, чем вынесешь мешок.

Он толкнул меня.

Не сильно, но достаточно, чтобы я отступила.

— Это наши дети зимой есть будут!

И побежал к двери.

Бьёрн перехватил его за шиворот и швырнул в снег.

— Лежать.

— Зерно!

— Живым зерно нужнее.

Это было настолько по-Бьёрновски, что я почти сказала спасибо.

Не успела.

Из склада вынесли мальчишку.

Не ребёнка. Подростка. Один из помощников Гудрун. Лицо чёрное от дыма, глаза закрыты, тело висит на руках у двух мужчин.

— Сюда! — крикнула я.

Они положили его на снег.

Я сразу проверила дыхание.

Есть.

Хриплое. Частое. Пахнет дымом.

— Унести дальше от огня. Не на спину — на бок. Рот открыть. Ткань с водой.

— Он умрёт? — спросил один из мужчин.

— Если будете стоять и задавать вопросы — возможно.

Они зашевелились.

Хорошо.

Люди в панике иногда хуже пожара. Пожар хотя бы просто горит. Люди пытаются помочь и ломают всё вокруг.

Я подняла голову.

У стены склада, в дыму, мелькнула фигура.

Широкие плечи.

Тёмный плащ.

Хромая походка.

Серебряного кольца на руке уже не было, но тело узнало раньше глаз.

Орм.

Живой.

Он стоял у задней стены, где огонь только начинал подбираться к крыше. В