вчерашней ночи не было в этом поцелуе – только слепая уверенность в себе, знание, что всё будет так, как захочет он – и никак иначе, да ещё страсть, надёжно удерживаемая в узде.

Потоки воды с шумом низвергались на голову, затрудняя, сбивая дыхание, он скользил руками о влажному телу, ничего не боясь, не стесняясь, и никуда не спеша – опытный мужчина, знающий цену своим прикосновениям, уверенный в их магических свойствах, и пальцы его на самом деле творили магию – нервировали, сводили с ума, с филигранной точностью находя именно те точки, от касания к которым становилось невозможно дышать, и подгибались ноги, и сознание выкидывало неописуемые коленца, то расширяясь до размеров вселенной, то сжимаясь до чёрной точки его зрачка.

– Стой, перестань! – то ли выкрикнула, то ли прошептала я. Он тотчас же оторвался. – Я не могу… Ты мешаешь мне думать!

– Думать? – опешил он, задыхаясь, и грудь его заходила ходуном – от смеха, касаясь моих сосков, раздражая, щекоча их короткими, вьющимися волосками. – Да я вовсе не хочу, чтобы ты думала! Думать! Да я уже два года мечтаю вытрясти все мысли из твоей глупой, непослушной башки!

Он снова погрузил мою голову в свою большую ладонь, притянул к себе и – что скрывать? – думать я действительно перестала. Дальше уже началась голая химия или физика – как знать? Руки мнут скользкое тело, и сбитое дыхание, и сведённое судорогой лицо, и гортанный крик, и прокушенная от страсти губа, сумасшествие, огонь по венам – великое чудо, которое, может быть, не со мной и произошло.

Вода уже не била в лицо, – выключил он её что ли? – разум возвращался постепенно, по пути цепляясь за обыденные, совершенно земные мелочи. Вот опрокинутая банка шампуня постепенно выливается на пол, и какая-то пупка на стене кабинки ощутимо упирается в спину, а щетина на его щеке слегка царапает лицо, и я не стою, а всё ещё вишу, крепко удерживаемая его руками…

Едва он опустил меня на дно кабинки, с величайшей осторожностью, словно драгоценную китайскую вазу, я тут же поскользнулась и полетела вниз, в панике хватаясь за него, увлекая за собой. Упали удачно – он успел подставить мне под голову руку, чудом не раздавив при этом. Я замерла. На грудь мне приземлился внушительный серебряный крест, висящий у него на шее – металл обжёг обнажённую кожу, будто до этого был раскалён в печи, по оголённым нервам пробежал жар.

Он считал моё состояние сразу же, как радар, и приблизил своё лицо с уже знакомой мне, чуть блудливой улыбкой. Я попыталась шевельнуться – но куда там, он полностью владел ситуацией, был хозяином положения и знал это. И снова – бешеный танец тел, когда внутри сокращается каждый мускул, и по спине, аж до самого затылка, проходит дрожь, и голова становится хмельной и легкой, а прикосновения дарят острые, почти мучительные ощущения.

И двое вместе – плечом к плечу, рука об руку, на краю пропасти, и я пытаюсь ухватиться за этот край, но соскальзываю, всё влажное, не за что уцепиться, но я цепляюсь, из последних сил, за его стальное, напряжённое плечо, ища поддержки, спасения, но нет – он только подталкивает меня вниз, отпускает, и я лечу, и последнее что я вижу – его глаза и пьяная, осчастливленная улыбка.

Когда всё закончилось мы, как два незадачливых путника после кораблекрушения, приходили в себя, оценивая нанесённый ущерб. Расцарапанная в кровь спина и ушибленная коленка – у него, два обломленных под корень ногтя и разбитая губа – у меня, да выскочившая из пазов душевой кабины дверь – не так уж много, если сравнивать с катастрофой вселенского масштаба, случившейся с нами.

Пресекая мои попытки заснуть тут же, прямо на нём, или хотя бы зарыться замёрзшим мокрым носом куда-то между его плечом и ухом, он поднялся, чудом не угодив в разлитую на полу лужу шампуня, и, подхватив меня, усадил на стиральную машину. Раздобыл где-то большую махровую простыню, завернул меня в неё, поцеловал в висок с молчаливой благодарностью за пережитые совместно мгновения счастья, затем тихо рассмеялся над моим полусонным видом и утащил в спальню.

А наутро, точнее, ближе к вечеру следующего дня, муж задумал сделать мне сюрприз. Он так предвкушал свой подарок, так радовался ему, что я заразилась его энтузиазмом и, быстро натянув джинсы, спустилась к машине.

Привёз он в небольшой коттеджный посёлок на краю города, густо поросший сосновым лесом. Охранник на входе пропустил нас легко, даже не потрудившись покинуть будку. Расчищенные дорожки, маленькие, будто кукольные, домики вдалеке, лежащий на еловых лапах снег. Пахло свежестью, лесной прохладой и тишина стояла такая, что казалось невероятным, что неподалёку, всего в каком-нибудь километре отсюда, шумит вечно загруженными автострадами миллионный город.

Джип взобрался на холм, и я замерла – зрелище, открывшееся взору, поразило своей нереальностью, будто картинка на заставке компьютера или фотография в журнале, в разделе «Путешествия». На фоне быстро темнеющего серо-голубоватого неба парил дом. Рассеянный свет от высоких фонарей струился на него сверху, а вдали тут и там замерли солдатами сосны – вековые, корабельные, с чуть пошатывающимися на ветру, исчерно-зелёными кронами.

– Что это? – спросила я шёпотом, а Лёнька в ответ, необычно смутившись, улыбнулся:

– Дом. Нравится?

– Твой? – не поворачиваясь, уточнила я.

– Наш, – поправил он и заглянул мне в лицо. – Как тебе?

– Впечатляет.

Калитку нам открыл подслеповатый сгорбленный старик в тулупе и валенках – худой, бородатый, клочкастый, настоящий старичок-лесовичок, хоть портрет с него пиши.

Разулыбался радостно, стал похлопывать Лёньку по плечу артритными пальцами, поздравляя с новым семейным статусом, мне кланялся чуть не в пояс, так, что я на миг почувствовала себя императрицей Екатериной, посещающей Крым. Дунешь и – фьють! – нет ничего, мираж развеется, и леса не станет, и домик окажется «потёмкинским», как деревни.

Домик оказался вполне реальным – светлым, большим, основательным, выстроенным крепко, на века. Собачья будка возле дома тоже была реальной, а возле будки бесновался абсолютно реальный Дик, отъевшийся, раздобревший, с холёной блестящей шерстью на лоснящихся от хорошей кормёжки боках и совершенно счастливым выражением на умной собачьей морде.

– Привет, чертяка, – потрепал его Лёнька по холке. – Стережёшь? Стереги, стереги, а я вот тебе хозяйку привёл. Фу, дикошарый! Сильный какой, – повернулся он ко мне, поблёскивая глазами.

Я обрадовалась собаке как мать – утерянному и вновь обретённому ребёнку, и дала себя увести в дом только вволю наобнимавшись с псом и будучи облизанной им с головы до ног.

Хоть