– Привыкать?

– Конечно, – сообщил он почти сердито. – В скором времени тебе придётся сменить на неё свою.

– Придётся? – хохотнула я.

– И не спорь, – отрезал он напряжённо, и только тут я догадалась – выступать в несвойственной для себя роли просителя Чернову претит.

– А если я откажусь? – всё же попыталась я поломаться. Он недоуменно посмотрел на меня, и я поняла – повторять не станет. – Буду полной дурой! – сама себе ответила я и нагло заявила. – Только для этого потребуется белое платье, фата, лимузин и трёхэтажный варварский торт!

– Какая пошлость! – улыбнулся он и крепко-накрепко припечатал меня к себе.

Через два дня мы собрались у Мигули в кабинете. Помещение, не смотря, на сложившиеся в моём сознании образы полицейских застенок – с тёмными зарешеченными окнами, стенами, крашенными зелёной масляной краской, затхлым воздухом и капающими с потолка каплями – вовсе таковым не являлось. Как видно, свои знания о подобных местах, я почерпнула из глупых сериалов, да ещё перемешала их в голове с темницами замка Иф, потому что сидели мы в светлой, чистенькой комнате со свежим ремонтом, больше похожем на какой-нибудь средней руки офис, чем на кабинет следователя.

Мигуля вписывался в интерьер плохо, особенно в своём сегодняшнем виде – серый твидовый пиджак и трубка мало подходили ему. Зато стало заметно, что он вовсе не такой молодой как всем кажется поначалу – о его возрасте ябедничали мелкие морщинки на лице, да мудрые, совсем стариковские глаза. Но он старательно пытался изображать Шерлока Холмса, вышагивая из угла в угол и покусывая мундштук. Хорошо хоть, скрипку не догадался прихватить.

Лёньку его перемещения веселили, его вообще всё веселило в последнее время, и сейчас он поглядывал на капитана с улыбкой, вальяжно откинувшись на спинку кресла. Я же, напротив, была серьёзна. Сидела скромненько на своём стуле со скорбным видом Марии Магдалины – на лице ни грамма косметики, волосы свободно спускаются по плечам, глаза опущены долу – воплощённая кротость и женственность.

– Ну что, начнем? – перебил мои фантазии Мигуля, которому надоело паясничать. – . Как следует из этих бумажек, – капитан презрительно ткнул пальцем в протоколы, лежащие у него на столе, – вы плохо понимаете кого застрелили в ресторане?

Тут надо оговориться, что последние пару дней мы только тем и заняты были, что давали показания неразговорчивым дяденькам в гражданской одежде, но с такими суровыми лицами, что даже мой нетренированный глаз безо всяких погон разглядел в них звания не ниже майорских. Впрочем, дяди были очень вежливы, но чересчур уж привязчивы, потому я, забыв о своём кротком образе, без всякого уважения к капитану, рявкнула:

– И где вас только растят на наши налоги!? Вы же пригласили нас, чтобы объяснить! Зачем опять спрашиваете!?

– Ну и характерец… Не поторопились с выбором? – спросил Мигуля у Лёньки, тот улыбнулся шире, но промолчал. – Хорошо, хорошо… – задумчиво покивал следователь и вдруг предложил, – не хотите ли чаю? Настоящий, английский. Я заварю.

– Вы бы, Андрей Андреич, кота за причинное место не тянули.– Неожиданно посерьёзнел Лёнька. – Видите же, девушка нервничает…

Мигуля, послушавшись его, неторопливо принялся за рассказ:

– Жил-был один маньяк, убил он четырнадцать несчастных девочек, но поймать его не могли, улик он не оставлял, вся полиция с ног сбивалась. Это вы, конечно, без меня знаете, как и то, что пятнадцатой жертвой оказались вы. Так уж вышло, Ирина Николаевна, что вы ему приглянулись тогда. И как приглянулись! Он совсем одурел, полюбив вас своей необъяснимой маньячной любовью. Не то что он бы вас не убил в итоге, убил бы, даже не обольщайтесь, но просто изнасиловать вас ему было мало. Впрочем, вы и сами читали дело, о своих чувствах к вам он поведывал даже следователю. А уж что доставалось его жене – словами не описать. Любое письмо, любое свидание с попавшим в заключение мужем, которого она заочно простила, были для неё пыткой – ведь он не уставал рассказывать ей о своей безответной любви. Конечно, в ней зрела, росла и крепла ненависть, сильнейшая ненависть к вам, такой прекрасной и недосягаемой.

– Это она? – ахнула я.

– Слушайте, – нахмурился Мигуля. – Вы ведь были у неё?

– Да…

– Есть одно обстоятельство… Наверняка, должны были заметить. Видели фотографии на стене?

– Да. Там он… маньяк, – я замолчала, неизвестно чего испугавшись.

– Угу, – жестом фокусника капитан извлёк из ящика стола фотографии, которые висели у женщины на стене. Без рамок они выглядели ещё более выцветшими и какими-то осиротевшими. – Теперь это вещдоки. Посмотрим?

– Глаза, – усмехнулась я, сообразив, куда он клонит. – Ну конечно. – Фотографии было две. С одной на меня смотрела счастливая женщина, в объятиях любимого мужчины с серо-металлическими глазами, а на другой – та же женщина, не менее счастливая, с маленьким свертком на пороге роддома, перевязанным голубой ленточкой. – У него были отцовские глаза.

– Вот вы и догадались, – удовлетворённо заметил Мигуля, и, отклонившись в кресле, расслабленно закурил – на этот раз обычную сигарету.

– Она говорила, что родилась девочка, – невесть зачем принялась оправдываться я.

– И соседка подтвердила, – поддержал Лёнька.

– Да, была и девочка, – согласился следователь, выпуская дым. – Она умерла в 8 месяцев. Какая-то мудрёная болезнь… В общем, не важно. Дочь у неё действительно была, соседка не могла это не подтвердить. Только вот спрашивали ли вы её про сына?

– Точно, – горько усмехнулась я. – Про сына никто не спрашивал. Мы и подумать не могли…

– Ладно – Леонид Александрович, – с укоризной перебил Мигуля, – он хоть мужчина, мужчин такие вещи обычно мало интересуют, но вы-то, вы… Это же любимая российская забава всех времён: голубое – мальчишкам, розовое – девчонкам. Ленточка. Ленточка, а вы не заметили.

– Не заметили. Как его звали?

– Антон. В морге сейчас Антон, а могли бы быть вы, Ирина Николаевна.

– Компьютер! – запоздало осенило Чернова. – У женщины был неправдоподобно дорогой компьютер!

– Да, – кивнул капитан, – он принадлежал сыну.

– Его мать попросила убить меня?

– Мать попросила? – удивился Мигуля. – Да бросьте. Чего она могла попросить?! Кто о таком родного ребенка попросит? Тем более она… Женщина, обладающая характером слизняка. Нет. Она его вырастила – этого было достаточно. До того, что вы на этой земле загостились, он и сам дошёл. Ненависть передаётся по наследству. Как и любовь. А вы мешали ему, ой как мешали, ведь со дня на день должен был освободиться его отец. Мать любит отца, а сынок мамашу, и он решает обеспечить ей счастливую старость – ведь ясно же, что пока вы живы, счастья ей не видать как своих ушей –