– Это вы? – спросил Лёнька, заинтересованно разглядывая портреты.

Я подошла и встала у него за спиной. Нет, нет, это не может быть она – он что, не видит? Женщина – красивая, весёлая, с лучистой улыбкой, и мужчина рядом с ней такой же, ей под стать. Они даже неуловимо похожи… я вдруг замерла и вгляделась в его лицо, начиная понимать, узнавая.

– Да, – ответила она, помедлив, – это я. А это он.

– Но… но… – начала я, не вполне ещё осознавая, что собираюсь сказать.

– Я тоже была когда-то красивой, – проговорила она, усмехнувшись над моим выражением лица. – Мы тоже были когда-то счастливы. И он, – она подошла и любовно провела рукой по запечатлённому на картинке лицу с яркими, серо-стальными глазами, – он тоже был когда-то нормальным. Близким. Родным. Понимаете?

– Понимаем, – кивнул Лёнька.

– Да ничего вы не понимаете! – закричала она, снова выпуская бурю, таящуюся в хлипком теле, наружу. – Ничего вы не понимаете, и не поймёте никогда! Можете ли вы знать, что это – любить так, что больно? Что ненавидишь и его, и себя за это – и всё равно ничего поделать нельзя. Можете ли вы знать, что можно любить так, что убить готов – просто для того, чтобы перестать мучиться? Можете ли вы знать…

– Могу, – твёрдо перебил он, и стало понятно – может.

Женщина как-то сразу сникла, истерика прекратилась, не успев набрать обороты.

Чернов, посверлив её взглядом, отвернулся, отошёл в другой угол комнаты, к старому письменному столу, на котором стоял вполне современный компьютер.

– Технологиями новыми интересуетесь? – спросил Чернов, кивнув на него головой.

– Интересуюсь, – ответила она хмуро.

Лёнька подошел к компьютеру ближе, словно над чем-то размышляя, невзначай коснулся монитора, женщина испуганно дёрнулась и попросила:

– Не трогайте, пожалуйста!

– Почему? Боитесь, сломаю?

– Боюсь. Это очень дорогая вещь.

– Да, я знаю, – проговорил Лёнька задумчиво, – у меня такой же в кабинете.

– Вот видите, – сказала Нестерова примирительно, – не дай Бог сломается, он меня убьёт…

– Кто убьёт?

– Его хозяин. Мне друг дал попользоваться. Я взяла у него, чтоб можно было общаться… Вот, научилась. Вы знаете, он должен уже прийти, – переключилась она, – я думала даже раньше освободится за хорошее поведение, у него ведь было хорошее поведение… Я всё надеялась на условно-досрочное, но не случилось…

Мне вдруг стало невыносимо горько за неё – ну вот, ещё одна загубленная жизнь, какая там по счёту, шестнадцатая? Жизнь, где всё подчинено одной цели – ожиданию этой самой жизни. Он вернётся и вот тогда… Он будет любить, оценит, поймёт, осознает какой бриллиант ему достался. Да не поймёт и не осознает, Господи! Ну неужели нельзя остановиться, преодолеть блаженную нирвану фантазий и признаться себе самой – если, живя рядом, мужчина не понял и не оценил, то, потеряв, он изменится на неделю-другую, не больше!

– Так и произошло, – обиженно сказала она, будто разгадав мои мысли, – он не вернулся. То есть вернулся, но не ко мне. Он полюбил тебя тогда, веришь?

Я, конечно, не верила. Лёнька, видимо, тоже, потому что, зло усмехнувшись, сказал:

– Чушь. Когда мужчина любит, он насильно ни за что не тронет. Он просто был педофил, словил ребёнка и удовлетворил свои инстинкты животные, вот и всё…

– Он полюбил тебя тогда, – громче повторила Нестерова, вглядываясь мне в лицо.

– Хорошо, хорошо, – проговорила я, выставив вперед руки. – Пусть полюбил. Это сейчас не важно. Лучше скажите, вы знали про остальных девочек?

Она судорожно вздохнула, и я поняла – женщина не здорова. Она тоже была больна, больна душевно и не осознавала этого.

– Вы знали про остальных девочек? – повторил мой вопрос Лёнька. Нестерова опустила глаза, и он всё понял. – Значит, всё-таки он. Вы знали о них с самого начала, правда? Знали и ничего не сделали, – продолжал Чернов, набирая обороты. – Видели, как он готовиться, как следит за ними, замечали, как глаз у него горит – и молчали. Молчали, понимая, что не сегодня-завтра какая-нибудь женщина-мать снова потеряет ребёнка.

– Да, да, знала! И ничего не говорила – ничего! Вы бы его видели в это время. Он становился таким… таким одухотворённым, таким стабильным. А после – сытым, как… как…

– Насосавшийся вампир, – брезгливо подсказал Лёнька. – Ладно, идём… Не пойму, почему вас за укрывательство не посадили?

– Я соврала, – призналась она, низко опустив голову. – Сказала им, что не подозревала ни о чём.

– Угу. А без слов-то не видно…

– Вы не понимаете! – вдруг попыталась она оправдаться. – Он ничего не рассказывал. Не то что подробности – вообще ничего. Я могла только догадываться, подозревать.

– Ты знала, – бросил ей Лёнька в лицо и слова его прозвучали как оскорбление. – Идём, – добавил он куда мягче, в мою сторону. Их убил он. Никакого второго не существует.

– Второго? – насторожилась Нестерова. – Какого второго?

– Того, кто пытается убить мою жену, – пояснил Чернов, в одночасье женившись.

– Да нет, вы не понимаете, – принялась доказывать Нестерова, вся подобравшись, задрожав, – он не может… он же её любит, всю жизнь любил, как увидел.

– Тех четырнадцать девочек он тоже любил.

– Он… он… Господи! Это не он! Он же не собирался… Он не хотел…

– Значит, есть тот, кто захотел, – сказал Лёнька, продвигаясь к выходу, и вдруг задержался у фотографий на стене. – А у вас есть ребёнок?

– Д-да, – запнувшись, ответила женщина. – Была. Дочка. Она умерла, в младенчестве, не дожила и до года.

Выходя на улицу, Лёнька задержался около сидящей возле общаги бабки.

– Не знаете, у Нестеровой, из 24-ой была дочь?

– У Любки? Маньяка жены?

– Да. Так что? Не знаете?

– Я, милок, всё про всех знаю. Чай, не первый годок на свете живу. И всю жизнь на одном месте – в дыре этой. Так вот работаешь, работаешь, а потом – накося выкуси, получили жильё от завода, спасибочки. Нет, поначалу-то радовалась, дура, что от свекровки съехала – отдельная комната всё ж. А теперь вот кукую и никому дела нет…

– Была у Нестеровой дочь? – перебил поток красноречия Лёнька.

– Экий ты торопыга. Ну, была, была, Лизка, так что с неё взять? Померла она лялечкой, ещё ходить даже не начала, всё в коляске лежала. Сразу хиленькая родилась, оно и понятно с таким папашей… Хорошо ещё, что вовремя Бог прибрал, не то свою бы дочку и того… Ой, а какой с виду положительный был, ни чета нашим-то биндюкам, не пьёт, не курит… Лучше б пил и курил.

Лёнька, не дожидаясь окончания откровений, потянул меня за собой.

– Куда ты? – запротестовала я.

– Пошли, – шикнул он, – нашла свободные